Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

унутрь

Байкал (ч.82 продолжение ч.ч. 62,63)

Этакий буклет-гармошка, похожий на театральную программку. Один разворот программки полностью занимала карта: на ней было видно, что северного и южного берегов у Байкала практически нет, и путешествовать придётся вдоль восточного или западного. На обратной стороне находилась описательная часть, из которой следовало, что восточное, таящее наиболее опасные приключения, побережье придётся отвергнуть из-за строгого режима заповедников. Оставалось ближнее, западное: если идти с юга на север, чтобы контролировать свою тень, то от Слюдянки до места истока Ангары, Порта Байкал, можно воспользоваться старой железной дорогой, специально проложенной вдоль берега. Потом переправа через Ангару в Листвянку и дальше на север - докуда дойду, и уже оттуда попутным транспортом в Иркутск. На всё про всё у меня 20 дней. Начался дождь. Я купил билет до Слюдянки, дождался электрички и устроился в конце последнего вагона у левого окна.

  Это был первый и последний ненастный день путешествия. Электричка звучала и пахла также, как подмосковная. Редкие пассажиры прятали глаза под усталостью и равнодушием, как обычно бывает у людей, принимающих дорогу тяготной и ненужной частью жизни между пунктами отправления и прибытия. На вагонном окне дрожали мелкие капли. На каждом стыке капли немного продвигались вниз, каждая по своей дорожке. Если дорожки соединялись, капли вместе быстро сбегали к раме. И переставали быть каплями. Их дорожки занимали другие. Ландшафт за окном казался смятым; в него чересчур равномерно понатыканы мокрые деревья, и за каждым поворотом ничего не менялось. Откуда-то сверху я увидел бесконечный дождь, под ним - мокрую тайгу, посреди тайги - маленькую, похожую на гусеницу, электричку, а себя в электричке уже и не разглядел: "Куда меня занесло?" Стало грустно и одиноко, и я уснул.

  Проснулся я оттого, что дождик кончился. За окном низко висели сизые тучи, округлые, как перевёрнутые пирожки. Справа пирожков было, наверное, меньше, потому что оттуда время от времени проникали яркие и легко видимые в мокром воздухе солнечные лучи. Лес кончился -  за окном, передразнивая небо, плыли округлые сопки, только, в отличие от туч, большие и серо-зелёные. Иногда на вершине сопки стояла лиственница, огромная, высотою как раз до ближайшей тучи, и когда лучи солнца попадали на неё, лиственница вспыхивала ярко-рыжим костром. Вскоре вместо сопок стали попадаться какие-то отвалы породы, строительный мусор, всякие бульдозеры-экскаваторы, потом рельсы стали размножаться и расползаться в разные стороны. Мы подъезжали к Слюдянке.

Выйдя из электрички, я сразу спросил, как пройти к  Байкалу. На берегу стояли кривые, латанные рубероидом дощатые сараи, в воду уходили зыбкие мостки, между мостков на слабой волне колыхались боевого вида лодки, длинные бурые водоросли и разноцветные пятна бензина. Тучи синели где-то справа, а впереди располагалась  вода, так далеко, что линии горизонта не было видно.

  Я поднялся наверх, к станции, выбрал правый, самый крайний путь и бодро зашагал по шпалам. Впрочем, бодрости хватило ненамного - ну, может быть, на километр. Вскоре я стал замедляться, а потом и вовсе остановился в задумчивости. Солнце спряталось за сопку, наступали сумерки. Дневного света оставалось часа на два, а впереди - рельсы и всё те же кучи то ли угля, то ли мусора, то ли отработанной породы. Если я не успею дойти по свету до леса, то ночевать придётся на голой земле и без костра. Да если и успею - дрова, вода... Фонарика, надо сказать, у меня с собою не было. ( И надо сказать, что было: тушёнка, гречка, рис, вермишель, сахар, трубочный табак, чай, котелок, кружка и маленький топорик. Ну, мелочи всякие -  фляжка, катушка с леской, грузила, крючки, мыло-паста... Всё это находилось в большом ярко-оранжевом рюкзаке, в начале пути - килограммов 20-25). Я развернулся и пошёл обратно в Слюдянку,  на станцию - ночевать.

унутрь

Байкал (ч.62)

  Каждую ночь стали сниться поезда. Не длинные, на колёсах, а изнутри, из окошка купе: плавно плывущие леса, поля и деревни, беспокойный люд на станциях, и этот перестук колёс, под который не хочется просыпаться. Чтобы перебить настроение, снова вспоминаю свою первую поездку на Байкал, первый опыт длительного одиночества -  как всё, что впервые, она крепко врезалась в память. Я взял билет в купейный вагон, почему-то мне всегда представлялось, что там едут люди, не особенно расположенные к общению; почти всегда я ошибался. Билет до Иркутска в фирменном поезде "Байкал" в купе стоил 42 рубля, у меня было целых 100.

  Первыми попутчиками оказались двое здоровенных мужиков и аккуратный старик. Мужиков провожали жёны: они заполнили всё купе суетой и сумками, было тесно и неудобно. Женщины непрерывно бормотали какие-то наставления, с тревогой оглядываясь вокруг. Когда поезд тронулся и проверили билеты, старик бодро запрыгнул на верхнюю полку, напротив меня, надел громадные антикварные очки и достал из сумки потрёпанную книгу, толщиною с подушку. Всю дорогу он читал эту книгу, а когда не читал, прятал под одеяло. Мне было очень любопытно - что за книга, но спросить я стеснялся, полагая, что это может быть что-то запрещённое. В те времена принято было читать запрещённое, читали и обменивались напропалую. Читал и я, ничего, правда, особенного не вычитывая, но предполагая, что где-то прячется от нечто в последней степени утаённое и потому самое важное. Мужики сели внизу, друг напротив друга, положив тяжёлые локти на столик и уставились в окно, - в молчании чувствовалась какая-то напряжённость. Чтобы не проскочила искра, мужики распотрошили сумки и вывалили на стол пакеты, банки, свёртки и кульки. Плотные клубы запаха домашней снеди окутали купе, защипало глаза; в этих клубах, казалось , повисли силуэты обеих жён с тревожными глазами. Вяло поколупав ногтями свои запасы, мужики вновь обратились к окну и запах озона вскоре вытеснил запах еды. Наконец, на одной из станций, мужики вышли покурить и вернулись нормальными людьми. После третьей всё было просто и весело: одного звали Колей, другого Сашей, меня Серёжкой, а деда - дедом. Мы с дедом пить отказались, за что мне была навязана большая натруженная нога ныне почти вымершей птицы, носившей название "домашняя курица" и два яйца, а ему - с десяток разнокалиберных пирогов. Несмотря на хлипкую внешность, дед легко справлялся с угощением, размеренно засовывая пироги между очками и книгой, я же со своей ногой и измаялся и изляпался. Тем временем внизу от погоды перешли к политике, а к середине ночи две жизни были рассказаны, или даже исповеданы - совсем разные жизни, в чём-то беспросветно схожие. Проснулись Саша с Колей за полдень: вновь, молчаливые и угрюмые, глядели они в окно и беспрестанно заказывали звонкий железнодорожный чай. Исповедь не облегчила душу, но оставила раскаяние и головную боль. И сошли они почти вместе, на соседних станциях.

Поздно вечером дверь купе открылась и появилось шушуканье. Шушукались два женских голоса: один низкий и строгий, другой - звонкий и робкий. Дед спал . Его дыхание было подобно накатывающей волне - мягкое усиливающееся шуршание и рокот обрывались извиняющимся "Кг...", и жди новой волны. Шушуканье хорошо вписывалось в волны и стук колёс, вскоре уснул и я. Утром оказалось, что новые соседи - мать с дочкой, причём одна из них учительница, а второй 16 лет. Об этом было заявлено прямо и немедленно, так же как и о том, куда они едут и откуда, каковы превалирующие современные нравы и каковой точки зрения на эти нравы  должен придерживаться всякий воспитанный человек. Присутствующим было настоятельно предложено изложить собственное видение данной проблемы с обязательным указанием социального статуса и обстоятельств данной поездки в целях справедливой критики необходимо обязанных возникнуть при том несоответствий. Дед был, конечно, опытнее, - он равнодушно пробурчал: "Оставьте меня, ради Бога, в покое!", чем меня и подставил. Мне, конечно, стало неловко и пришлось выбирать: либо выдумывать сходу лояльную точку зрения вкупе с соответствующими статусами и иными причиндалами, либо рассказывать всё как есть. Я выбрал второе только из-за лени. Когда Софья Васильевна (вроде бы так звали учительницу, дочку звали точно Соней) узнала, что во вполне ещё пригодном для поучений возрасте я умудрился собственноручно забросить институт, завод, мысли о нравственности, ещё что-то там, характер имею эгоистичный и ныне еду за 5000 километров, чтобы в одиночку побродить по берегу Байкала, она поняла, что не зря купила билет в это купе. Хотя урок, благо, не касался общих принципов, а анализировал отдельные чудовищные отклонения от нормы - так что можно было не спорить, а лишь молчать или каяться - его основная тематика оказалась крайне неожиданной: сексуальная распущенность в свете общего морального, так сказать, плюрализма! На моём примере; и было видно, что вся канитель была затеяна из-за Сони. Не скажу про устои, но хорошо помню, что и в те годы не обладал необходимыми для этого дела ни внешними данными, ни обаянием, ни смелостью, однако никак сперва не реагирующая на моё существование красавица Соня к концу вторых суток сеанса стала останавливать на мне восхищённые и мечтательные взгляды: в её чёрных круглых глазах я, видимо, неумолимо превращался в некоего демона сладострастия. Они сошли в Красноярске, сошёл и дед, и тут началось уплотнение. Дед молчал всю дорогу, только где-то за Свердловском он посоветовал мне закрыть на ночь форточку, иначе и подушка и физиономия к утру будут чёрными - меняли электровоз на дизель. И за это я ему тоже благодарен.

унутрь

Лохи (ч.25)

                                                                                Особенность вторая - нерастопырчатость.

В первый раз на Байкал я попал лет 30 назад - где-то в начале 80-х. В те времена мечтаний в голове ещё было поболее, чем быта за плечами: в рюкзаке лежали котелок, крупа, чай и табак, - и собирался я пройти в одиночку вдоль западного берега моря сколько смогу, с юга на север. Путешествие моё оказалось долгим и совсем нескучным, расскажу лишь об одной, самой первой встрече.

Жаркий августовский вечер, станция Слюдянка: стук колёс, гудки, смолистый дух от шпал вперемешку с угольным дымом, вагоны, вагоны, растерзанный асфальт перрона, отрезанный от мира низким серым заборчиком с нависшими над ним пыльными кустами; у заборчика - лавочки и неподвижный старый пёс, отсутствующим взглядом впитывающий в себя проходящие мимо поезда, и над всем этим - непобедимый женский голос, живая душа вокзалов. Лишь запах пространства и гнили, изредка приносимый лёгким ветерком, да взбалмошная чайка, развернувшись в воздухе с тревожным, почти паровозным криком, напоминают о близости моря.

Здание станции, внешне серое и неказистое, внутри, по обычаю, имело уж совсем печальный вид. В наступившей темноте слева и справа от входа едва можно было различить один-два ряда деревянных кресел, проход между ними вёл к буфету, его ярко-белая витрина, напоминающая маленькую прозекторскую, и являлась здесь единственным источником света; три тусклые лампочки, мерцающие в вышине, в паутинно-чёрной слизи, намекали на  наличие потолка. В прозекторской лежали: препарированная синяя курица, разбитые яйца и жареный минтай; в темноте, в глубине зала, притаились невидимые люди - время от времени мощный свет фар проходящего поезда пробивал огромные пыльные окна и выхватывал из мрака голубые лица, в то время как колёса на стыках гремели спаренными выстрелами. Я сел у выхода и попробовал задремать.

Уже ночью вошли несколько человек с рюкзаками. Они расположились невдалеке, один, худой, сутулый - как мне показалось - старик устроился рядом, сняв то, что я ошибочно принял за рюкзак: это оказалась жестяная, вроде бы, торба, литров на 30, изогнутая наподобие фляги. Мы разговорились. Володя родился в Иркутске сразу после войны - отца, демобилизованного по ранению в 44-м, хватило на полгода семейного счастья. Много старшие его братья и сёстры, рано хлебнувшие лиха, повзрослели быстро, мать постоянно работала - он рос один, много читал, а вот школу не любил, хотя учился хорошо. А любил он в одиночестве бродить по берегу Иркута, грезить грёзами книжных своих героев и думать - думать о каких-то смыслах и причинах... К концу 8-го класса у него не появилось друзей, братья и сёстры разъехались по стране, у иных были уже свои семьи - тут внезапно и как-то нелепо умерла мать. Поздно вечером возвращаясь с работы, она оступилась на лестнице и сильно расшиблась: отвезли в больницу, там операционную готовили кому-то важному с аппендицитом, надо было везти ещё куда-то, но как-то забегались - пролежав полночи в коридоре больницы, мать умерла у Володи на руках. Два дня прошли как в тумане, его преследовала казавшаяся страшною мысль: что будет делать он, когда встанет выбор - кому остаться в коридоре, а кому войти в дверь - за себя или кого-то ещё, и если этот выбор необходим. Не в силах ничего на это ответить, Володя решил бежать - после похорон, оставив родственникам записку, он ушёл вверх по Ангаре.

  Мы вышли на перрон. Воздух здесь был сладкий и прохладный, в темноте, поскрипывая, дремали вагоны, а небо было сплошь покрыто звёздами: звёзды ничего не освещали, просто блестели сами себе, - иногда одна крутою дугой вдруг ныряла вниз, в черноту, и её место тут же занимала другая. Володя часто и горько кашлял, отворачиваясь и вскидывая острые плечи.

  Сперва он прибился к бичам, но те своей жёсткостью были неприятны, первую зиму пережил на Баргузине, в старом зимовье - вообще вначале было очень тяжело, хотя постепенно приходило спокойствие. Потом встретились эти люди (Володя называет их пилигримами): с весны до поздней осени они идут по тайге, по Сибири и Дальнему востоку, зиму проводят в каком-нибудь городе, стараясь устроится на работу, лучше всего в кочегарку. Общаются между собою мало, с другими - только по необходимости; конечно, кто-то уходит, умирает, кто-то приходит, но в основном ничего не меняется, кроме времени суток и времён года.

  Я так старался узнать у Володи ответы на вопросы, мучившие его в юности - они мне тогда казались очень важными (а ему - не очень), что далеко не всё запомнил из того, что он мне рассказывал, а из того, что запомнил, не всё и понял: ну, например, когда бывает синяя роса, или почему самые важные ответы - которые до вопросов... Перед рассветом пилигримы ушли на восток, на Читу, я - в обратную сторону - в Култук.

28.01.12