Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

унутрь

ч. 212

" В ООО "Д..." требуются разнорабочие."

[Spoiler (click to open)] Нелюдимая дорога в лесу: рубцы от множества колёс, исполосовавшие снег, и ни одного человеческого следа. "Живые здесь не ходят," - думал я, стараясь не выбиться из самой узорчатой колеи. Упёршись в забор, дорога расходилась направо и налево, прямо напротив развилки - покосившаяся, но крепко запертая изнутри калитка. На стук откликнулись три собачьих голоса: бас, хриплый эстрадный тенор и дискант.

Возвратившись в свою колею, повернул с нею - налево. Поднимался ветер, встречный, конечно. С одной стороны от меня деревья, с другой - деревянный забор, стоят и смотрят друг на друга.

Через полчаса показалась проходная: ворота, несколько машин возле них, будка и калитка с привязанной к ней верёвкой. За верёвку держался охранник - длинный и тощий мужик в шапке-ушанке - и смотрел сквозь меня куда-то вдаль. Подойдя поближе я понял, что не держась за верёвку, стоять бы он не смог. С помощью междометий и скупой жестикуляции мужик всё-таки объяснил, как попасть в этот самый "Д..."

За забором множество приземистых зданий, заброшенных, по пояс в снегу - когда-то здесь был завод. Из железного ангара с красной дверью доносились грохот и вонь. Внутри был полумрак. Значительную часть помещения занимала куча грязного склизкого хлама, состоявшая большею частью из порванных джутовых мешков. Два мужика совковыми лопатами забрасывали хлам в жерло большой дробительно-жевательной машины, которая и издавала жуткий грохот. Пережёванное поступало в другой механизм, с двумя кнопками и третьим мужиком на боку. Мужик, слегка раскачиваясь, скорбно смотрел на кнопки. Дальше следовал аппарат, имеющий в середине себя пустоту как нечто существенное. Из одной части аппарата в другую по пустоте медленно ползли шесть белых нитей-струн. Кнопок здесь было больше. Вдоль струн туда-сюда безостановочно ходил четвёртый мужик, видимо, настройщик. Дальше всё терялось во мраке. Страшно, до слёз, пахло расплавленным полиэтиленом. Между работающими механизмами, мужиками и просто угрюмыми железяками, плотно валявшимися на полу, протискивалось с трудом.

... Мне вспомнилась охрана труда, коей, в числе прочего, я занимался на последней работе. И всё прочее вспомнилось тоже. Чуть не ежемесячно в пучке вышестоящих окормляющих органов отрастало новое щупальце, тоже, между прочим, желающее жить, по возможности - достойно. Все эти новообразования сразу и всенепременнейше требовали отчётности в самой строгой форме, самые продвинутые создавали к тому сайты для большей вонючести в духе времени. Помню, я записывал пароли на бумажках и всё время их терял, в конце концов придумал единый на всё пароль "какжевыдостали" на иноязычной, конечно, клавиатуре.Старые щупальца, к чести их, пухли штатами и требованиями отчётности соразмерно. К моменту моего ухода этот спрут высасывал рабочее время почти полностью...

Обменявшись с настройщиком серией истошных криков, выведал, где отыскать начальство - да тут же, по железной лестнице вверх, за дверью со стёртым рисунком и надписью "...убьёт!" Две комнаты: в одной за столом сидит задумчивый мужчина и глядит в стену. На стене обои с цветами, цветы очень похожи на ромашки, но почему-то с листьями, как у подорожника. В смежной комнате прянично раскрашенная строгая дама с тяжёлыми золотыми пальцами и депутатской причёской, с другой стороны стола от неё - молодой человек. У молодого человека немного кривое и жёлтое лицо, похожее на перезревший огурец. Перед ним паренёк лет 20-ти, заполняющий анкету. Мне тоже полагается анкета и явка послезавтра - в порядке очереди - на стажировку. Осмеливаюсь спросить, в чём заключается стажировка и, собственно, работа. Желтолицый взял меня - из-за отсутствия верёвки - под руку, вывел на железную лестницу и вяло указал на двух мужиков, орудующих лопатами: "Вот они научились, теперь работают."

Когда я вышел из ангара, увидел настройщика - он жадно, через кашель, курил. "Не тяжко?", - спросил я, тоже закуривая. "А на что мы ещё годимся?", - просто ответил он, вытащил из кармана пластиковую бутылку, длинно глотнул, затянулся, бросил окурок в снег и ушёл. Лысоватый, сгорбленный, очень похожий на одноклассника Сашку - последнего, сгинувшего от водки из тех, кто ушёл в путягу после 8-го класса. Он вовсе не хотел учиться, а ещё мог с закрытыми глазами разобрать и собрать любой мотоцикл и отдать с себя последнюю рубаху. В последний раз я его видел несколько лет назад, за гаражами, где он сгружал за поллитра железный лом, точно так же мне тогда и сказал: "А на что мы ещё годимся, Серёга?"

Я шёл назад по избитой колёсами дороге, почему-то стараясь ступать по собственным следам. Три собаки провожали меня до конца забора, они лаяли с одной стороны и вертели хвостами с другой. Та, что с басом - здоровый кобель, палевый, в грязно-коричневых пятнах, простуженный тенор - рыжая сучка со страшно вихляющим, будто из него вынули кости, телом, а дискант - кто-то беленький, совсем мелкий, с трудом видимый в колее. Начинало темнеть, ветер разгулялся вовсю - бесполезно пошарив вокруг забора, он повернул назад и теперь снова дул в лицо и пытался, как вор, забраться за пазуху, деревья тоже на прощанье махали хвостами, изредка вскрипывая, молчал лишь забор.
унутрь

2 Виктора и железяка (ч. 174)

    Это всё пожизненная привычка читать перед сном. Уже в койке, под светильником, плохо стилизованным под старинный фонарь, иногда подолгу. А аппетит с годами известно что вытворяет: зубов всё меньше, а хочется сладенького. Уже давно ничего не читаю ни по философии, ни по психологии, никакой научной публицистики. Время открывать мир и время пренебрегать крышкою.
     Хорошая штука - электронная книга, подогнал шрифт по глазам - и вперёд, очень уж неуклонно, правда, в начало или в конец с середины книги заглянуть сложно. Или я не умею. Книги мне знакомые скачивали, да и я почти научился. Это когда бесплатно. Потом стало платно, и наступил небольшой кризис. Нет, денег не жалко; уж что я пытался всунуть различные купюры в эту железяку - не берёт. Шелестит, как кузнечик крылышками, и всё.
     Надо сказать, что я не люблю компьютер, так же, например, как статуи, манекены, модели людей на подиуме и толпу, охваченную одной идеей - слишком похоже на людей, но без души. Все они отвечают мне взаимностью. Потому и блог у меня какой-то... неправильный. Компьютер воспринимаю как читалку-писалку и дальше не лезу, пока не научат, а учить лохов нынче - лохов нету.
     Так что в кризис пришлось перечитывать. К этому делу привычный - в доэлектронные времена только и делал, что перебирал шкафы, да и нынче не брезгаю. И задался вопросом - кто самые перечитываемые? Ну, классика - само собой, там такие громадины - не обойдёшь. А вот из условных современников оказались два Виктора - Астафьев и Пелевин, настолько друг на друга не похожие, что трудно и сказать, но попробовать надо.
     Астафьев затягивает так, что невозможно выпутаться, прилипаешь. Паутина слов такая или мёд, нет, всё не так, просто я непременно оказываюсь там, в промёрзшем подвале, на просторном берегу Енисея, в деревенском доме, и всё происходит именно со мной, и не отпускает, и всё меньше недочитанных страниц: "а завтра что же читать?", и время летит, а в 3 часа вставать - на речку или в лес. Я говорю, конечно, о "Царь-рыбе" и "Последнем поклоне". А под "Уху на Боганиде" и прослезиться можно - не стыдно.
     У Пелевина даже не думаешь влезать в его героев, да и сочувствуешь им не часто - холодно. Тут другое - он любит думать вслух, дерзко скажу - мечтать, и его думы-мечты подчас сходятся с моими. Пусть не с моими, с чьими-то ещё, пусть сами с собою всё равно, как Кащей, уменьшают объём небытия, хотя часто лукаво утверждают противоположное. И здорово, что они (как, впрочем, и свои) не очень-то запоминаются, что благоволит перечитыванию.
     А вчера я невыносимо сидел с железякой, психовал, ругался, заламывал руки, но вроде бы - тьфу, тьфу, тьфу - научился засовывать в неё деньги.
унутрь

Когда я работал бурильщиком (автоплагиат)

   (Что-то в последнее время мухи творчества больше гадят. Посему копирую без исправлений и изъятий часть 30, написанную, может быть, и неудачно, зато давно.)

                                                                                                                                           Помбур Лёшик.

Где-то в начале 80-х в тёплую майскую ночь, между 2-мя и 3-мя часами, помбур Лёшик поставил буровую колонну длинною в четыре сотни метров и весом в несколько    тонн мне на средний палец правой руки.
    Нормальный человек вправе тут удивиться: как щуплый, в общем-то, Лёшик мог управиться, хоть и неудачно для меня, с этакою махиной; те же, кто в теме (не совсем, выходит, нормальные - простите меня!), мгновенно смекнут, что махина находилась, конечно, в скважине (дырка в земле), подвешенная на лебёдке посредством хомута или, там, элеватора (железяки), и не надо совать свои конечности под это средство, когда оно ставится, например, на ротор (большая железяка, умеет крутиться). Всё так, это действительно был элеватор, называвшийся у нас стаканом. В элеваторе есть дверца. Кстати, я замечал, что нормальные, опять таки, люди, виртуозно владеющие обычным стаканом даже в самой экстремальной обстановке, напрочь отказываются даже представить себе этот предмет первой необходимости - с дверцей (!), да такой, которая может полностью расплющить фалангу пальца.
    В своё оправдание хочу заметить, что это была и остаётся единственная производственная травма с моим участием, а Лёшик через месяц после описываемых событий устроил одну из самых славных в истории Геоминвода аварий, зацементировав и оборвав ту самую несчастную буровую колонну в той же злополучной дырке в земле.
    Одной из непостижимых странностей мироустройства является наличие у буровой установки 1БА-15В двух длинных рычагов, а у человека - двух рук и одного мозга. Если слегка нажать на один из рычагов, включится фрикцион лебёдки, и поднимется злая махина, придавившая мою крайнюю плоть, - о чём я вежливо и просил Лёшика, используя для этого вполне доступные помбурам выражения. Второй длинный рычаг - это тормоз. Если, выкатив глаза и высунув от старания язык, со всей мочи давить одновременно на оба рычага, ничего не произойдёт - тормоз победит. Такое status quo могло продержаться сколь угодно долго, я даже начал привыкать, вполне осознавая, что как раз некоторые варианты смены диспозиции могут иметь для меня весьма печальные последствия. Дело в том, что по соседству с длинными рычагами, на которых висел Лёшик, имели место два коротких, на которые ему не хватило рук; один из них включал насос. Включение насоса в данном случае мало повлияло бы на ход событий, разве придало бы ему некоторый юмористический оттенок, зато второй рычажок - такой же маленький - инициировал вращение ротора, а я полностью отдавал себе отчёт в том, что, если ротор будет крутиться и с самой малой скоростью, мне за ним не угнаться...
    Вся последняя фаланга моего пальца была толщиною в лист картона, хотя благодаря этому весьма выигрывала в ширине. Зато стало понятно, что такое шок - следуя в медпункт с пальцем наперевес, я совершенно не чувствовал боли. Миловидная медсестра, похожая на маленькую рыбку, плавающую среди стеклянных шкафов с разноцветными банками и бутылками, отнеслась ко мне с сочувствием, неожиданным в столь поздний час. Уверяя, что больно не будет, она облила мой палец перекисью водорода - всё зашипело и больно не было. Несколько обескураженная моей стойкостью, женщина мазанула по ране зелёнкой и с надеждой посмотрела мне в глаза. Там было любопытство. Уже всерьёз обидевшись за медицину, последовательница Эскулапа в сердцах рванула дверцу шкафа, достала с полки банку с бесцветной жидкостью и, схватив меня за руку, сунула туда несчастный палец. В воздухе густо запахло спиртом и я, наконец, среагировал, спросил, как же теперь это пить. Ничего не ответила рыбка, только туго перемотала мой палец, прошипев сквозь зубы, что больно будет потом.
    И она оказалась права. Но надо быть справедливым, за палец мне сразу выдали бюллетень, когда на следующий день врач отодрал бинты, палец смягчил мою участь, когда я, несколько скособоченный от боли, оказался в поезде в одном купе с тремя военнослужащими, уверявшими, что дослужить до дембеля в ЗАБВО живым и здоровым практически невозможно, а если кто и дослужил, то окружающие об этом сильно пожалеют. И даже некоторое время после того, как окончательно сняли повязку (раздробленная кость, конечно, не срослась, палец нестандартно изогнут вбок и предсказывает ненастье), в тяжёлых жизненных ситуациях я выставлял перед собою средний палец правой руки, и он вбирал в себя боль, потому что уже видел в том своё предназначение.
    Потом, как известно, пал железный занавес (или приподнялся - не помню), случились глотки свободы и культурный обмен. Мировой кинематограф осчастливил наш серый экран и тут выяснилось, что вышеописанные манипуляции с пальцем во всём цивилизованном мире уже давно несут вполне определённую смысловую нагрузку, в чём-то схожую с тою, что вкладывал в них и я. Не имея со своей стороны никаких возможностей хоть сколько-нибудь обогатить мировую культуру, остаюсь благодарным Лёшику хоть за эту малую к ней причастность.
унутрь

Лохи (ч.30)

Где-то в начале 80-х в тёплую майскую ночь, между 2-мя и 3-мя часами, помбур Лёшик поставил буровую колонну длинною в четыре сотни метров и весом в несколько тонн мне на средний палец правой руки.
    Нормальный человек вправе тут удивиться: как щуплый, в общем-то, Лёшик мог управиться, хоть и неудачно для меня, с этакою махиной; те же, кто в теме (не совсем, выходит, нормальные - простите меня!), мгновенно смекнут, что махина находилась, конечно, в скважине (дырка в земле), подвешенная на лебёдке посредством хомута или, там, элеватора (железяки), и не надо совать свои конечности под это средство, когда оно ставится, например, на ротор (большая железяка, умеет крутиться). Всё так, это действительно был элеватор, называвшийся у нас стаканом. В элеваторе есть дверца. Кстати, я замечал, что нормальные, опять таки, люди, виртуозно владеющие обычным стаканом даже в самой экстремальной обстановке, напрочь отказываются даже представить себе этот предмет первой необходимости - с дверцей (!), да такой, которая может полностью расплющить фалангу пальца.
    В своё оправдание хочу заметить, что это была и остаётся единственная производственная травма с моим участием, а Лёшик через месяц после описываемых событий устроил одну из самых славных в истории Геоминвода аварий, зацементировав и оборвав ту самую несчастную буровую колонну в той же злополучной дырке в земле.
    Одной из непостижимых странностей мироустройства является наличие у буровой установки 1БА-15В двух длинных рычагов, а у человека - двух рук и одного мозга. Если слегка нажать на один из рычагов, включится фрикцион лебёдки, и поднимется злая махина, придавившая мою крайнюю плоть, - о чём я вежливо и просил Лёшика, используя для этого вполне доступные помбурам выражения. Второй длинный рычаг - это тормоз. Если, выкатив глаза и высунув от старания язык, со всей мочи давить одновременно на оба рычага, ничего не произойдёт - тормоз победит. Такое status quo могло продержаться сколь угодно долго, я даже начал привыкать, вполне осознавая, что как раз некоторые варианты смены диспозиции могут иметь для меня весьма печальные последствия. Дело в том, что по соседству с длинными рычагами, на которых висел Лёшик, имели место два коротких, на которые ему не хватило рук; один из них включал насос. Включение насоса в данном случае мало повлияло бы на ход событий, разве придало бы ему некоторый юмористический оттенок, зато второй рычажок - такой же - инициировал вращение ротора, а я полностью отдавал себе отчёт в том, что, если ротор будет крутиться и с самой малой скоростью, мне за ним не угнаться...
    Вся последняя фаланга моего пальца была толщиною в лист картона, хотя благодаря этому весьма выигрывала в ширине. Зато стало понятно, что такое шок - следуя в медпункт с пальцем наперевес, я совершенно не чувствовал боли. Миловидная медсестра, похожая на маленькую рыбку, плавающую среди стеклянных шкафов с разноцветными банками и бутылками, отнеслась ко мне с сочувствием, неожиданным в столь поздний час. Уверяя, что больно не будет, она облила мой палец перекисью водорода - всё зашипело и больно не было. Несколько обескураженная моей стойкостью, женщина мазанула по ране зелёнкой и с надеждой посмотрела мне в глаза. Там было любопытство. Уже всерьёз обидевшись за медицину, последовательница Эскулапа в сердцах рванула дверцу шкафа, достала с полки банку с бесцветной жидкостью и, схватив меня за руку, сунула туда несчастный палец. В воздухе густо запахло спиртом и я, наконец, среагировал, спросил, как же теперь это пить. Ничего не ответила рыбка, только туго перемотала мой палец, прошипев сквозь зубы, что больно будет потом.
    И она оказалась права. Но надо быть справедливым, за палец мне сразу выдали бюллетень, когда на следующий день врач отодрал бинты, палец смягчил мою участь, когда я, несколько скособоченный от боли, оказался в поезде в одном купе с тремя военнослужащими, уверявшими, что дослужить до дембеля в ЗАБВО живым и здоровым практически невозможно, а если кто и дослужил, то окружающие об этом сильно пожалеют. И даже некоторое время после того, как окончательно сняли повязку (раздробленная кость, конечно, не срослась, палец нестандартно изогнут вбок и предсказывает ненастье), в тяжёлых жизненных ситуациях я выставлял перед собою средний палец правой руки, и он вбирал в себя боль, потому что уже видел в том своё предназначение.
    Потом, как известно, пал железный занавес (или приподнялся - не помню), случились глотки свободы и культурный обмен. Мировой кинематограф осчастливил наш серый экран и тут выяснилось, что вышеописанные манипуляции с пальцем во всём цивилизованном мире уже давно несут вполне определённую смысловую нагрузку, в чём-то схожую с тою, что вкладывал в них и я. Не имея со своей стороны никаких возможностей хоть сколько-нибудь обогатить мировую культуру, остаюсь благодарным Лёшику хоть за эту малую к ней причастность.

04.04.12