Category: рыбалка

Category was added automatically. Read all entries about "рыбалка".

унутрь

Речка (ч. 228)

[Spoiler (click to open)]Иван Сергеич - небольшого роста, плотный, передвигается быстро, мягко, по-кошачьи. Лицо круглое, глаза чёрные и жгучие. На щеках и подбородке, несмотря на ежеутреннее бритьё, к вечеру отрастает грязно-белая щетина. Сверху головы, наоборот, всё чисто и светло, небольшие пегие кустики над ушами лишь оттеняют блеск. Почему-то врачи до сих пор не научились пересаживать мужчинам за 40 кожу с подбородка на затылок и наоборот. Но Иван Сергеич и так нравится женщинам - за весёлый нрав, песни и чёрные глаза.


Иван Сергеич - хохол. Именно хохол, не Украинец. Потому что Украинцы - это очень особые люди, среди них у меня и знакомых-то нет. Как почти нет среди Русских, Белорусов, Евреев и так далее. Поёт он прекрасно и совсем не хитрый, скорее даже наивный. Когда его обманывают, он делает большие чёрные глаза, говорит: "Да иди ты!" и тут же верит. По этой причине среди знакомых желающих его обмануть не находится - никакого спортивного интереса; занимаются этим успешно лишь профессионалы - политики, журналисты, чиновники и вообще рекламщики. По профессии Иван Сергеич физик, хотя и лирик в душе; сам он считает, что каждый хороший физик должен быть немного лириком. И не физик тоже.


А ещё Иван Сергеич рыболов. Убеждённый рыболов-зимник (есть такие опята-зимники, тоже растут на деревьях, но принципиально зимой). То есть, совсем как я, только наоборот. Нет, сколько-то лет назад я тоже рыбачил зимой, мы пересекались с Иван Сергеичем, он брал меня с собою куда-то далеко. Там был отменный клёв, масса людей бегала вокруг и сверлила лёд. Я привозил много рыбы и каких-то неясных ассоциаций памяти, очень похожих на кормление голубей на привокзальной площади. Зимой на рыбалку я любил ходить один. Пока идёшь по городу - в валенках, ватных штанах, телогрейке, шапке-ушанке, с ящиком за спиной и ледобуром на плече - тебя облают все встречные собаки, обкаркают вороны, изничтожат взглядами почтенные домохозяйки. А потом - тишина. Идёшь не спеша по речке, а она всё время увиливает от тебя, скрываясь за новым поворотом. За тобой тянется сиротливая цепочка следов, да и та потихоньку забивается большими тёплыми снежинками - письмами ангелов, как сказал один хороший человек - чтобы никто тебя не выследил. Да, снежинки в мороз кажутся тёплыми на ощупь. Рыбы я ловил мало или вовсе не ловил, всё больше разглядывал тишину - зимой на маленькой речке, вдали от жилья, её очень хорошо видно.


Те же сколько-то лет назад, когда я начал летом каждый рассвет встречать на речке или в лесу, зимнюю рыбалку я забросил - может быть, память просто отказывалась столько вмещать, да и поотморозил себе всё, что можно. (Что нельзя - не отморозил! Какая, вроде бы, разница - зима, лето; рыба - она и есть рыба: голова и хвост, между ними чешуя, под ней кости и немного мяса). А может быть, дело в живой, текущей воде. Ещё в траве, цветах, деревьях, птицах, козявках... Когда не клюёт, можно прилечь на траву и просто смотреть на речку, и она вытягивает из тебя все мысли - это анестезия для мозгов, для глупостей, то есть. Можно потрогать мрачного жука за длинный ус. Нет, ну а зачем ещё тогда этот ус, длиннее в полтора раза всего остального? Жуки реагируют по-разному: одни убегают ровно и стройно (жуки никогда не виляют задом), другие грозно заинтересовываются, напыживаются и размахивают усами - ну-ка, тронь, третьи, мои любимые - покосятся мудрым выпуклым глазом на не в меру расшалившегося бездельника - так, что становится стыдно - и в том же темпе важно удаляются прочь. Трава лесных полян, заливных лугов! Чёрная, загадочная ночью, сверкающая бриллиантовыми каплями росы после восхода солнца, остро и горько пахнущая в знойный полдень! Побережье наших южных морей - скалы и песок, Дальнего востока - песок и скалы, юго-восток - просто песок, Карелия, Кольский - скалы и мох, северное побережье - мох и скалы, теперь понимаю, откуда слово "скалиться". Твёрдо взгляду и ладоням, не говоря про остальное. В тайге травы мало, там ягодники, трава не любит хвойные деревья, она любит берёзы. Остаётся пятачок: Нечерноземье и Черноземье, я бы сказал - травоземье.


Иван Сергеич летом рыбу, наоборот, не ловит. И поехали мы с ним за налимом поздней осенью - вроде бы уже не лето, но ещё и не зима, ни нашим, ни вашим. Я наделал два десятка закидушек, Иван Сергеич взял две тяжеленные трёхколенные бамбуковые удочки с латунными катушками - такими , наверное, ловил ещё Сабанеев. Потому что он, видите ли, спортсмен, и ловить будет по-спортивному. К выбору продуктов питания отнеслись менее основательно. Вообще Иван Сергеич закуску понимает, но вот еду отдельно от выпивки как таковую не признаёт, опыт семейной жизни научил его лишь забегать в кабак перед домашним обедом. Поэтому на берегу при распаковке сумок оказалось множество солений, маринадов, шмат сала и два кило сырой картошки. Дрова мы забыли.


На берегу Оки осенью трудно найти сухие дрова - рыбаки сожгли за лето всё до щепочки. Сырой ивняк не хотел гореть, даже когда мы выпили по третьей. Иван Сергеич говорил, что нужно набрать определённый градус, тогда гореть будет всё. Бензин давал кратковременный эффект, его было в обрез, водку вообще жалко. Шёл мокрый снег. Я предложил максимально повысить градус внутри себя, закусить согретыми в ладонях солёными огурцами и залезть спать в машину. А утром показать мне класс рыбной ловли реликтовыми снастями. Но Иван Сергеич хотел печёной картошки, из принципа. Пришлось одному идти забрасывать закидушки. Пока я возился, совсем стемнело. Небо, берег и река превратились в одно существо, злое, принимавшее меня за чужого. Кто-то дул из-за угла, надув щёки и вытянув губы трубочкой; ветер разгонялся по реке, как конькобежец, у него были быстрые влажные пальцы - это невидимые снежинки касались лица. Волны, шелестя, бросались на берег и норовили ухватить за сапоги, клацая зубами. Неожиданно сзади поднялось зарево, а на воду упала моя тень, кривая и дрожащая. Градус был достигнут, я посрамлён. Мы закусили поджаренными на палочках до текучести ломтиками сала. Я лёг спать, а Иван Сергеич ещё долго торжествующе палил костёр и успокоился только когда сжёг прибрежный ивняк, картошку и левый рукав телогрейки.


Утром, когда ветер раздул холодный сизый пепел, под ним обнаружились почерневшие латунные катушки. Антикварные удочки пали жертвой градуса - сухой бамбук прекрасно горит. Следующей весной, на майские праздники, мне довелось побывать в тех местах. Покромсанные Иван Сергеичем кусты ивняка, дав ростки, были похожи на праздничные зелёные шары.
унутрь

Речка (ч. 214 - начало)

Мыс языком высовывается далеко в речку, вода, огибая его, подмывает противоположный берег, крутой и высокий. Оттуда в половодье срываются целые пласты земли и долго потом пускают пузыри, устраиваясь на дне. Сам мыс по высокой воде затопляется, наверху торчат лишь густые кудри ивняка, украшенные разноцветными пластиковыми бутылками.[Spoiler (click to open)]

Перед самым мысом на берегу прогал в ивняке метра в четыре. Здесь круто скатывающийся к воде берег с густой и высокой травой. Над крутизной - роскошная старая черёмуха. На склоне когда-то была лавочка, вкопанная Володей - рыболовом старым и бескомпромиссным. Я рыбачил здесь утром, он - вечером, когда пересекались, я уходил к концу мыса, в кусты. В те времена было великое множество стрекоз. В какое-нибудь ясное утро, когда последние ошмётки тумана уже уносятся вниз по реке, замечаешь, что трава у самой воды как будто шевелится - десятки личинок выбираются на берег и карабкаются по травинкам повыше, навстречу солнцу. Личинки очень страшные и сразу видно, что кусачие, мы называем их каракатицами. Каракатицы успешно используют в качестве наживки, но мне жалко - ведь впереди у них полёт. Отогревшись на солнце, страшилища лопаются на загривке и в отверстие сначала просовывается комичная башка, состоящая из огромных удивлённых глаз и хищного рта, потом горб со сложенными молочно-белыми крыльями и, наконец, длинный членистый хвост. Стрекоза долго сидит на травинке, суша крылья и учась вертеть башкой, постепенно удивление в её глазах сменяется холодной расчётливостью. В это время её можно погладить по горбу или легонько дёрнуть за хвост - не за крылья, они легко мнутся - стрекоза лишь кокетливо сторонится, перебирая лапками.

А ещё был День лягушек. Вообще я считаю лягушек довольно высокомерными существами - они предпочитают сидеть в присутствии кого-бы то ни было, да ещё с головой, не опущенной или параллельной земле - как у многих других - а как-то под углом вверх, и голос у них утробно-самодовольный. Выбрав один день в конце лета, лягушки сотнями прибывают откуда-то на берег, двигаясь в сторону реки. В высокой траве им неудобно, они спотыкаются на крутизне и падают вверх тормашками в воду. В воде быстро оправляются и гордо сидят какое-то время, хлопая глазами, пока на голову им не свалятся ещё несколько таких же, после чего удовлетворённо расплываются в стороны.


Когда появился Тощий Паша, Володя с проклятиями покинул наше место и вкопал себе другую лавочку, выше по течению метров на двести, в самых дремучих зарослях. Тощий Паша - рыболов малоумелый, да вдобавок ещё неудачливый. Крупная рыба у него сходит, а мелкая Пашу боится. Он небольшого роста и чрезвычайно худ, с крупной, укоризненно покачивающейся головой, на которой выделяются глаза - большие, светлые и недоверчивые. Одет Паша в фирменный костюм со множеством разнокалиберных карманов в самых неожиданных местах, чтобы забывать, где что лежит. Паша очень любит учить. Он непременно расскажет, что вы делаете не так, и как надо делать так, как делает он. Следуя наставлениям, я делаю так, и рыба перестаёт брать. Пашины глаза переливает недоверие, и он тут же начинает рассказывать, какой величины рыбу он давеча поймал вот на этом самом месте, и как он её тащил час, два... Уже на пятнадцатой минуте я его прерываю: "Ну, так всё-таки вытащил?" Окутанный светлой укоризной, Паша отходит. Рыболов он обстоятельный. Приезжает не с рассветом, а со вставшим уже солнцем, потому что "с утра не берёт", привозит с собою ведро прикормки, с полчаса отводит мне на обучение, потом начинает лепить прикормочные шары из добытой тут же глины - огромные, с небольшую дыню размером и весом килограмма по три. Лепит долго, звонко и сладострастно пошлёпывая каждый шар по жирному блестящему боку. Получается большая куча - штук двадцать. Всё это он со страшным грохотом посылает в воду недалеко от меня. Грозные волны с шумом разбиваются о берег, чибисы за речкою, над полем с жалобным криком выделывают мёртвые петли, как маленькие истребители, водомерки в ужасе запрыгивают на низко висящие над водою ветки. Я собираюсь домой. "И зря," - говорит Паша, - "часов в одиннадцать самый клёв начнётся, я-то знаю..."
унутрь

ч. 143

      А когда я работал дворником, меня любили женщины. Больше, чем когда-либо ещё. Теперь уже, растерянно оборачиваясь назад, можно признаться, что вообще-то в жизни женщин было несколько больше, чем рекомендует мораль, но всё же меньше, чем мне хотелось бы. И это количество уже вряд ли претерпит серьёзные изменения.

   Может быть, размахивание метлой со стороны выглядит нарочито сексуально, может быть, у человека в романтическом ореоле грязи и пыли становятся выпуклыми самые прекрасные черты - но женщины порою, несмотря на ранний час, напрямую вмешивались в трудовой процесс, предлагая своё сердце, хотя бы кусочек. Я то думаю, всё из-за того, что в те времена я выглядел счастливым и наивным, а такие люди всегда как-то притягивают. Летом, отмахав своё с утра на работе, я уходил на речку или в лес, потом, придя домой, обедал и заваливался спать. Ночью читал книги и писал стихи. Все родственники и друзья были живы-здоровы и время от времени, как и я, чему-нибудь да радовались.

  На выходные, с утра пятницы, оставив родственников, друзей и женщин, я уезжал на Оку. Далеко, с пересадкой, а потом и пешком, добирался до места ничем не примечательного, но издавна запавшего в душу своей незасаленностью, недалеко от деревеньки с шелестящим названием Сенькино. Пешком приходилось идти около десяти километров, с тяжёлым рюкзаком и связкой спиннингов, по просёлочной дороге мимо деревень, перелесков, лугов и коров с усталыми глазами. Путь приходился обычно как раз на полдень, и если не шёл дождь, то ноги выбивали из дороги жёлтые фонтанчики пыли, которая покрывала меня мягким ровным слоем, пот щипал глаза, лямки рюкзака резали плечи, а слева, километрах с двух, дразнила прохладой блестящая лента Оки. Даже если дождь всё-таки шёл, всё равно было не холодно, кажется, в те времена я вообще не умел мёрзнуть. Когда подходишь к "своему" месту, ноги сами по себе чередуются быстрее, а в голове в такт нервно скачет: "А вдруг место занято, а вдруг баржу пригнали, берег загадили, а вдруг, а вдруг..." Нет, никого, добродушная вода встречает тихим шёпотом, а знакомые вётлы у берега сдержанно кивают ветками. Хорошо бы сейчас посидеть на берегу, покурить, тщательно поздороваться, но известно, что когда снимешь рюкзак - некоторое время испытываешь чувство полёта; стараясь полезно растратить это чувство, я сразу заготавливаю дрова - мне немного на два дня и нужно, и прибрежных зарослей вполне хватает - а потом, раздевшись до трусов, иду за глиной для прикормки. Глина здесь недалеко, под крутым берегом, славящемся своей сыпучестью. Дело в том, что с обеих сторон к нему не подойти - жуткие заросли ежевики и крапивы, а сам он никак не оборудован для степенного спуска к воде. В напрасных поисках такового я обыкновенно ссыпаюсь с обрыва на ногах, руках, потом ещё на чём-то и громко бултыхаюсь в воду у самого берега, рядом с вожделенной глиной, распугивая мальков. Главное - неизбежный последующий подъём, но у меня много попыток...

   Весь чумазый и запыхавшийся, с полпудом глины, крепко прижатым к груди, я возвращаюсь к лагерю. Теперь можно искупаться и не спеша ставить палатку. Палатка у меня - "Малютка", она известна тем, что расположиться в ней можно, лишь слегка подскрючившись - в полный рост не умещаешься даже по диагонали. Я выхожу из положения тем, что вход в палатку оставляю открытым, поэтому из неё торчат ноги, в дождь - обутые в сапоги. Такая дислокация приветствуется всеми местными комарами.

   Уже вечером я выхожу на перекат, метров на сорок от берега - ловить пауком пескарей. Паук - это мелкоячеистая квадратная сетка, распятая на концах двух скрещённых прутьев, около метра в поперечнике. Заходишь в воду по колени, или кому по что способнее, опускаешь эту штуку на верёвке на дно, ниже себя по течению и шевелишь пальцами ног, создавая муть, привлекающую рыбную мелочь, которую потом успешно вытаскиваешь на поверхность. Это в теории. На практике у меня удачно получается лишь шевеление пальцами - сразу приплывает рыба и начинает их щипать. Это приятно и, как я позже узнал, полезно для чего-то. Но когда вытаскиваешь паук, в сетке обычно оказывается лишь несколько камушков. Если долго создавать муть в одном месте, то постепенно нарываешь себе яму, и приходиться переходить ниже по течению. Этим можно заниматься часами - и не надоедает. На реке, кроме меня, торчит всего два бакена: красный и белый, выше по течению солнце уже готово окунуться в воду, но я всё ещё прислоняюсь спиной к его теплу, моя тень удлиняется - если бы она умела изгибаться, то ушла бы за поворот вместе с рекой, а так просто вязнет головою в лохматом прибрежном ивняке. Пора на берег, быстро разжечь костёр, повесить котелок, сесть у самой воды и смотреть, как река капризно перебирает цвета: с золотисто-алого на вишнёвый, лиловый, фиолетовый, наконец, вода чернеет, только на середине изредка проблёскивая благородным серебром. Забрасываю снасти, навешиваю колокольчики и сажусь к костру - ужинать и пить чай. На костёр ещё тоже нужно насмотреться - соскучился за неделю.

   В палатке, уже засыпая, пытаюсь разобраться - всё ли сделал, но мысли путаются в мягкий тёплый клубок. "Динь -динь", - звенит колокольчик. Поклёвка! Хватаю фонарик, спешно выбираюсь из палатки, обязательно за что-нибудь зацепившись и освещаю спиннинги, рядком стоящие вдоль берега. На кончике одного из них сидит большая птица и таращит на меня большие жёлтые глаза. "Эх, чтоб тебя...", - говорю я, и голос в тишине ночи звучит чуже и как-то бесстыдно. Филин неслышно, как призрак, исчезает в темноте, лишь колокольчик прощально говорит ему: "динь-динь..."  Он обязательно ещё прилетит, наверное, уже следующей ночью, потому что бледнеет небо на северо-востоке...

   Получается, на рыбалке я почти не сплю. Да и в городской утробе бессонница берёт своё. "На том свете отоспимся!" - обычно говорят в таких случаях. А я вот думаю - а дадут ли хоть там выспаться?
унутрь

Речка ч. 139 (продолжение ч. 137)

   Похожи причёсками наши речки - берега кучерявятся тальником, чуть поодаль от воды стоят черёмухи, ещё дальше можно встретить и берёзку. Это те деревья, что не простужаются весной: ивняк может с головою бултыхаться в холодной воде, черёмухи по пояс, а берёзы - по колено, и то недолго. За урезом прибрежных деревьев начинаются заливные луга, и лишь за ними, куда не достаёт половодье, поднимается коренной лес. Бывает так, что берег речки на большом участке понижается, приседает и держит вешнюю воду до самого лета, да и с дождями набухает влагою. Здесь буйно разрастается тот же ивняк с черёмушником, ещё ольха, даже вяз, испод забивается ежевичником и высоченной крапивой, заплетается лианами бешеного огурца - образуется урёма. Одну из них - километра на полтора вдоль реки и нескольких десятков метров в ширину - я и выбрал для рыбалки. Даже летом сюда редко кто заходил: поваленные стволы, колючий кустарник, сплошь закоряженная вода у берега, стойкий запах влаги и гнили отталкивали не только оптимистичных поедателей шашлыков, но даже мазохистов-рыболовов. С противоположной от речки стороны урёма упиралась в крутой увал, где на покрытых жидким мхом каменюках рос молодой и звонкий сосновый лес.

     Добираться мне пришлось далёко, километров 30: сперва на автобусе, потом на попутке и, наконец, пешком. Уже светало, когда я добрался до урёмы и, проклиная все буреломы и свой характер, принялся искать место для ночлега - посуше и поукромней. Вскоре заявился и напарник.

   - Здорово, Серёга, - сказала Смелая голова, - заковыристое ты местечко выбрал.

   - Все пляжи заняты были, - буркнул я и, наказав Змею заниматься дровами, пошёл к речке - ловить живцов.

   Противоположный берег летом частенько посещали рыбаки - здесь как раз вход в яму - но сейчас никого не было. "Ну. хорошо, придёт кто-нибудь, ну, увидит, ну, побежит домой, выпьет - к утру всё позабудется..." - крутилось в голове. Оборвав две косынки в корягах, я за час всё-таки достал двух окуньков и плотвичку, оставил их в воде и побрёл назад, на звук ломающегося дерева. Дров было уже куба полтора, Змей в этом мастак: он просто перекусывал бревно , и получалось пять аккуратных полуметровых полешков. Больше всего в жизни он любил живой огонь и, конечно, рыбалку.

  ...Сам я не ловил, чтобы не тратить драгоценных живцов - сидел на берегу и курил, давая ценные советы. Несмотря на это, Змей оборвал в корягах одного окуня и плотву, наконец, уже в сумерках, на последнего, самого маленького окунька, взяла щука, довольно приличная по нынешним временам, килограмма под три, которую счастливый рыболов очень даже ловко вытащил, воспользовавшись Смелой головой вместо подсачника. Змей был очень горд и взялся сам приготовить рыбу на костре.

   Костёр был скорее чадящим, чем горящим. Внутри его билось маленькое жёлтое сердце, а наружу выходили густые клубы дыма, в которых коптилась добыча, насаженная на вертел. Смелая голова вылила в себя бутылку водки, которую я принёс, устроилась на ветке черёмухи в трёх метрах от земли и сказала, что будет на шухере. Было градусов десять тепла и совсем безветренно. Мы молчали. Я боялся расспросов Змея насчёт причины мероприятия, но, как оказалось, зря.

   - Не мучай себя, Серёга, всё я знаю про просьбу Кикиморы, -  наконец сказала Добрая голова, -  а и не знал бы, нетрудно догадаться: в конце декабря трава зеленеет, значит, дурит Мороз, прёт, видимо, в Тридевятое. А встречаться мне с ним нельзя - драка будет, тут Лесной народ прав. "Спалю гада!" - добавила сверху Смелая голова.

   - А в чём причина такой... неприязни? - спросил я как можно деликатнее.

   - В натуре, - отозвалась на этот раз Умная голова. Она лежала на земле рядом с костром, глаза её были закрыты, только ноздри чуть шевелились, вдыхая запах дыма. - Я, видишь ли, зверюшка. И Лесной, и Водяной народ - тоже, кто-то совсем игрушечный, кто-то ещё топорщится... И Дремучий лес, и река, и всё тридевятое царство - так, забавы ради, сказка, по-вашему. А Мороз, он из другого теста - из стихий, сколько игрушку вы, люди, из него не делайте. А стихиям не место в игрушечном царстве, - голос Змея затвердел. - В стародавние времена я схватился с одним старикашкой - как у вас называется, кто громами заведует?

   - Перун вроде, - растерянно ответил я.

   - Ага, так вот этот старый перд... перун крепко подстрелил меня на границе царств, еле-еле Кикимора откачала. Она, Серёга, тоже не очень послушная игрушка.

   - А, может быть, я тоже - игрушка, а, Змей? - почему-то с надеждой спросил я.

   - Ну, разве что чуть-чуть, - улыбнулась Умная голова, не до ушей - до шеи, - люди редко заигрываются, для этого они слишком практичны: сильным поклоны бьют да жертвы тащат, слабых затаптывают. Наверное, вы ближе к стихиям, всё ближе и ближе... Вот твой друг с печальными глазами много знает и о стихиях, и о людях - жаль, давно его не видать.

   Умная голова замолчала, стало тихо и как-то до жути одиноко.

   - Расскажи мне про рыбалку в старые времена, что-то совсем спать не хочется.

  ...Привалившись к Доброй голове, я слушал, каких огромных рыб Змею приходилось вылавливать, и с удовольствием верил. Длинна декабрьская ночь. Перед самым рассветом с неба колючей крошкой посыпал снег, и стало быстро подмораживать.

  - Ну вот и всё, идёт к людям зима, договорился-таки Дремучий народ с Морозом, - заметил Змей, - вот только не хочу я знать, как они это сделали, да и тебе спрашивать не советую.

  От щуки, ставшей золотисто-коричневой, отвалился хвост и упал в костёр, выткав золотое кружево искр.

  - К гостю, - сказали три головы одновременно.