Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

унутрь

Байкал (окончание).

[Spoiler (click to open)] Народ на базе оказался дружным и склонным к меланхолическому общению, всё больше семейные пары, иногда с детьми. С утра шли в сопки, за грибами, потом готовили те грибы на кухне, лениво перебрасываясь фразами, состоящими из добродушия и иронии впополаме. Пообедав, шли к Байкалу и гуляли там вдоль берега, выискивая красивые камушки и время от времени печально всматриваясь в даль. После чего вновь встречались на кухне. Вообще в те времена люди в кухонных разговорах доходили до чрезвычайного мастерства и взаимопонимания - может быть, таково специфическое воздействие запаха пищи? Была там этакая девушка, моих примерно лет, в трико, с длинными ногами и волосами, всегда падающими на лицо. Она готовила себе изысканный напиток кофе, от которого в кухне резко пахло жареной соломой. Иногда, наверное, ей надоедало смотреть на собственные волосы и она отводила их рукою в стороны, тогда становились видны тонкое лицо и длиннющие ресницы, которые уже окончательно закрывали глаза. Надо сказать, что вопреки распространённому мнению, секс тогда был. Но несколько другой. Вернее, не сам секс был другим, а подготовка к нему - нужно было понравиться друг другу, недолго, редко больше двух лет. Для ускорения процесса мужчинам неплохо было оказаться лётчиком, полярником, на худой конец - геологом, женщинам - загадочными, желательно с красивыми глазами. Отсутствие глаз, с другой стороны, тоже могло сойти за загадочность, если укладывалось в общую тематику. В данном случае темой была скорая атомная война и неизбежная всеобщая погибель, что позволяло с небрежением относиться к будущему и с полной отдачей, странно смешанной с равнодушием - к настоящему. Должен признаться, что даже для меня это было слишком экзотическим.

А в коттеджах жили чехи, чешские студенты по обмену. Пару раз я видел двоих: длинный, смотрящий в землю и маленький, коренастый и кривоногий, с руками ниже колен - они шли с полными сумками; длинный впереди, выискивая под ногами тропинку, коренастый сзади, умудряясь смотреть на окружающих сверху вниз с высоты своего маленького роста.

Я познакомился с семейной парой из Москвы, как-то уже поздно вечером мы сидели у них в домике, изнутри очень похожим на купе в поезде и о чём-то говорили, а может быть, пели песни Кукина, что почти одно и то же. Вдруг снаружи послышался шум, крики, резвый мат-перемат; как ни удерживали меня знакомые, я вышел из домика: невдалеке стояла группа ребят лет, этак, от 14 до 17 и громко и безнадёжно взывала к темноте. Я спросил, чего разорались, ребята обрадовались, в темноте голубым засветились ножички.

Ох, уж эти ножички! Чуть меньше, чем через год после этого - тут же, недалеко, в Иркутске, ещё через полгода - в Акше (там, правда, были не ножички, а топоры: толпа здоровенных лбов ввалилась к нам с Андрюхой в вагончик и сказала, что сейчас будут убивать), потом, через месяц, в Чите, где-то на окраине - опять ночью. Что характерно - в лунном свете ножички голубоваты и загадочны, а днём предельно скушны и окончательны. И всегда как-то обходилось, ну, или почти всегда, обошлось и сейчас: остаток ночи я с ребятами пробродил по причалу с заходом на все кораблики и обо всех с рассказами, к тому же попробовал на редкость гадкой местной самогонки.

Вообще, я считаю, что если наш человек сразу не зарежет, то обязательно с тобою подружится. Ребята приглашали с собою на охоту, они-то меня и уверили, что вдоль берега на север никак не пройти, разве что проплыть. (Помню, меня какое-то время преследовала идея - на байдарке вокруг Байкала, но потом удалось от неё спрятаться). Я сидел по вечерам в траве рядом с моею лягушкой, с кружкой чая и игрушечной гитарой, шевелил босыми пальцами ног и смотрел, как солнце, уходя спать, пересчитывает по головам верхушки сопок.

Как-то подходит администрация и говорит с неподобающим уважением, что я приглашён к чехам. Следует сказать, что к иностранцам я отношусь безо всякого пиетета, скорее, даже, наоборот - какие-то они смешные, лопочут по-своему чего-то непонятное, как воробьи на гумне. Причём наиболее смешным мне представляется высокомерное отношение к аборигенам любого местожительства, чем высокомернее, тем, соответственно, смешнее; впрочем, это относится не только к иностранцам. И всё-таки я пошёл, взяв на себя обязательство примерного поведения, даже вымыл ноги и надел носки с ботинками, что, по моему мнению, уже содержит внутреннее противоречие. Думал - хоть поем (я уже начал голодать). Чехов внутри оказалось на удивление много, были даже, вроде, две чешки, но это неточно, на глаз, говорили же двое - те же длинный и коренастый, наверное, самые главные или, наоборот, небрезгливые. Сидели на втором этаже, большое окно было открыто запахам тайги, пили водку и закусывали вкусной на вид колбасой, вернее, они закусывали, я уже после первой был обвинён в событиях 68-го года, после чего жрать колбасу было стыдно, да и непривыкшие мы к колбасе-то. Из гуманитарных вопросов их интересовало, каких чешских писателей я знаю; я честно ответил про Гашека и Чапека, чем здорово обозлил собеседников, оказывается, у них есть некие продвинутые куда-то новомодные писатели, которых зажимают, возможно, это делаю даже я. Правда, выяснилось, что с русской литературой студенты знакомы плохо, кроме чего-то современного, мало мне известного и неинтересного вовсе. Предпоследним ощущением запомнилось раскаяние в собственном ретроградстве, последним - желание возразить и снять ботинки.

Очнулся я утром под окнами коттеджа, весь в росе и лишь слегка помятый. Тут природа хорошо всё продумала: трезвые редко выпадают из окон, пьяные же, как правило, не разбиваются, даже если выпали не совсем самостоятельно. К тому же всего второй этаж. Международный инцидент был замечен, знакомые ребята из Листвянки хотели перестрелять чехов из ружья, как белок, но я их отговорил.

А голодал я потому, что кончались деньги, из своих запасов оставались лишь чай и табак, макароны приходилось покупать. В последний день я приобрёл билет до Иркутска, килограмма полтора пряников и половинку чёрного - денег осталось в обрез на постель в поезде. Распрощавшись со знакомыми насельниками турбазы и сдав гитару, я дошёл до стрелки Байкала и Ангары, сел на камень, достал хлеб, отрезал ломоть и стал медленно жевать - голодные хорошо понимают вкус хлеба. До автобуса было часа два. Подошла тощая собака, внимательно посмотрела в глаза и вильнула хвостом. "Иди, иди себе, собака", - сказал я, - "ты всёж-таки дома". Видимо, уловив неискренность в моём голосе, собака села рядом и сделала вид, что кого-то высматривает в море. Тогда я отрезал и ей ломоть, она сдержанно кивнула, зажала хлеб между лап и принялась аккуратно есть, подлизывая крошки. Так мы и слопали эту половинку чёрного, по очереди, по ломтю, последнюю - горбушку - самую вкусную - я разделил пополам.

Впереди было пять дней пути и пряники, пахнущие "холодком" из детства, я подсчитал, по два в обед и по три на ужин. Но это уже точно никакого отношения к Байкалу не имеет.
унутрь

Море (ч. 252 - начало)

[Spoiler (click to open)] Когда-то давным-давно я несколько лет подряд ездил отдыхать на Чёрное море, в Джубгу. Скорее так: меня брали, полезный внутренний объём тогда, наверное, превозмогал внешний.


Если идти из посёлка вправо, по едва заметной - из чуть более уплотнённых камней - тропе между скалами и морем, то километра через полтора будет Змеиное ущелье. По дну его бежит ручей с пригодной для питья водой, на склонах перепутанные лианами деревья - для тени и цеплючие кусты - чтобы не лазили. Все более-менее ровные места заняты палатками. Змеиное - потому что извивается, как змея, я бы добавил - пьяная и с заметным креном.

Отдыхать на море я совершенно не умею. Плавать туда-сюда неинтересно, а если не плавать - тону. Мне говорят: "Ложись на спину, набери побольше воздуха, раскинь руки в стороны". Ложусь, набираю, раскидываю - и топориком иду ко дну. Не держит меня вода. "Грехи наши тяжкие," - говорила моя бабушка.

То же с загоранием на берегу. Само действо занимает у меня максимум минут десять: пять на спине, пять на животе. Потом становится жарко, жёстко, скушно и хочется куда-нибудь пойти. Поэтому в компании я был человеком расхожим. Ходил с приятелем Юрой в Джубгу за продуктами и вином. Вдоль грязной речки там цепочкою стоят дома, около каждого - столик с бутылкой и стаканчиком. Прежде чем закупить необходимый объём, полагается попробовать. Во вкусе вина я понимаю мало, но процесс нравился. Грозди винограда тяжело висели тут же, у изгороди, придавая происходящему какую-то логичность, или даже необходимость.

Ещё ходили за дровами в противоположную от посёлка сторону - к Голубой бухте. Волны выносили на берег водоросли, одноразовые шприцы, пластиковые бутылки, тапки-шлёпанцы и деревяшки. Всё это сохло на берегу между морем и стеною скал; хорошо провяленные деревяшки собирали в рюкзаки, они прекрасно горели. Не брезговали и шлёпанцами - на каменных дорогах обувь быстро изнашивается.

Вечерами пели-слушали песни и скрипели словами. Удивительно, сколько находилось тем для скрипа, нынче и для молчания столько не набрать. Потом многие из той компании разъехались по миру, оставшиеся - остались, все засунули Змеиное ущелье себе в память, и оно там удобно устроилось, пока однажды, через несколько лет, в конце апреля, не завозилось у меня внутри, распихивая всё вокруг и дёргая, как больной зуб. Я собрал рюкзак и отбыл на майские (тогда сплошные) к морю.

...Пляжи пусты, волны толчками нагоняют прохладу, Змеиное ущелье ещё больше искривилось, ручей мутный - за водой придётся ходить в Джубгу. По берегу бродит одинокая чайка и машинально, как пальцем в носу, ковыряет между камней. Когда я подошёл поближе, чайка громко ругнулась и побежала, волоча крыло. Я не знал тогда, что мы подружимся, что назову её Антиникотиновой Чайкой, что крепко сойдусь из-за неё с Крабом-вегетарианцем. Тогда было как-то с натугою печально, будто актёры фальшивят, скушна им пьеса и наплевать на зрителя. Ни одной палатки не было. По крутой тропинке я забрался на ближнюю левую скалу и снял рюкзак. Здесь была ровная поляна, вокруг деревья, кусты на заднем плане, на переднем - резкий обрыв, далеко внизу - каменистый берег и море, уходящее вдаль и немного вверх, будто земной шар выгнули наоборот. На горизонте море приклеено к небу узкой полосой тумана.


В первый вечер я засиделся допоздна, отмечая приезд. Смотрел, как небо хвастает всей палитрой - от золотисто-оранжевого с красными пятнышками облаков, до тёмно-фиолетового. Море добавляло перламутра. Стемнело, далеко на берегу слева зажглись огни, вылезла луна, сгорбленная и печальная. А та, что в море, наоборот, время от времени улыбалась, лицо ей растягивали небольшие редкие волны: не успеет сойти одна улыбка, как тут же другая.


унутрь

Утро (ч. 235)

[Spoiler (click to open)]Приснились Байкал, водка и бурятки в белых халатах. Байкал и водка были жёлтые в клеточку, горячие и противные, бурятки ругались за грязь и незаправленную постель, всё грозились выселить из гостиницы - будто бы я не по праву занимаю чужое место. "Как я могу занимать чьё-то место, если в мире никого, кроме Байкала с водкой, злых буряток и полудохлой гостиницы с пустыми койками, на которых скомканное жёлтое бельё?" Бурятки громко кричали: "Вот чьё!", - и называли моё имя.


Вообще-то всегда уступаю место, потому что оно не моё.


Когда один, берёшь с собой маленькое поленце. Разгребаешь ногою снег, лучишь мелкую щепу, потом крупнее, разжигаешь костёрик, набиваешь в кружку снег, копытишь тут же две-три вечнозелёные веточки брусники. Когда не один, получается, что-то обязательно берёшь - как-то внатяг, будто щуку выводишь. Те, у кого берешь, в том же положении, только они лучше.


Трудно найти что-либо, что не должнО человеку. Три часа думал: что же так раздражает в шелестении двух камышинок друг с другом. "Не для меня", - понял, когда сорвал и долго, молчаливых, рассматривал на ладони.


Все дороги входят в лес и выходят. Моя любимая - Исчезающая дорога в Свином лесу. Потому что с неё не свернуть.


Заблудившиеся ходят по лесу кругами. Это не от разницы в длине ног, это свойство человеческой памяти.


Человек всё равно возвращается, хоть и по живому, нехоженому - дело лишь в размере круга. Вопрос - что он находит по возвращении.


Лес пахнет фиалками, лесные поляны - земляникой. В лесу солнце играет в прятки с тенью, на полянах - яркое покрывало из ромашек, колокольчиков, иван-да-марьи. Даже чувствуешь себя виноватым, будто вдохнул и рассмотрел лишнее, предназначенное вовсе и не тебе, а тому вон, например, очень работящему на вид шмелю, тоже разноцветному.


Мысли скачут, как кузнечики, независимо от моего желания. Это у нас обоюдное.


Идя впереди толпы, рискуешь первым нарваться на огонь неприятеля, позади - остаться без трофеев. В середине весело, шумно и безразлично к направлению движения. Муравей любит тлю - она сладкая, к тому же маленькая и беззащитная в этом хищном мире, кто-то обязательно должен её любить. Кому-то любви хватает на несколько человек, тихой и робкой, кому-то - на ручей и облако таволги над ним, кто-то любит всё человечество, весь земной шар, а то и Бога. Запасы любви у всех разные, и концентрация, наверное, тоже.


Иногда говорят, что природа мстит человеку. Это слишком человеческая месть - приписывать природе свои качества.


Главное - оно слишком много воображает о себе. Только если застать его врасплох, полтретьего утра, по дороге в лес - неумытого, растрёпанного, с удивлёнными спросонья глазами - можно пару минут пообщаться. Почему цветы так стараются быть красивыми и для нас - ведь не люди же их опыляют?..
унутрь

Дома (ч. 182 - окончание)

Ночная Москва была удивительна - тихая, умиротворённая, особенно когда шёл снег. Глядя на снежинки, крутящиеся в свете фонарей, понимаешь, что дома не настоящие, а земля не так уж и притягивает. Случались, конечно, и неприятности. На Ленинском проспекте стояли два магазина: "Дом обуви" и "Дом одежды". Тот, в котором жила обувь - ещё ничего, а вот во втором в витрине стояли манекены, вращая в полумраке пустыми глазами и пытались меня схватить. Мне удалось бежать, но потом долго шёл, оглядываясь, и с тех пор это место обходил стороной.
[Spoiler (click to open)]Одному в лесу или на речке нипочём не достичь одиночества, даже ночью - и ночью тем более. С тобою деревья, вода, костёр - много живых существ, любящих и умеющих общаться. А ещё плеснёт рыба, всполошится от тревожного сна птица в кроне, в кустах завозится кто-то недовольный и урчащий. В маленькой компании, вдвоём особенно, ты востребован на всю катушку, даже если эта востребованность и приятная. А вот среди множества людей, в толпе, всегда можно отойти в сторону, в себя, никто и не заметит. В ночном городе среди ненастоящих домов и спрятанных в них людей очень легко быть одному.
     И на Курском вокзале - тоже. Там, за правым глазом, в полутьме, на причудливо выгнутой деревянной скамейке, среди спящих, тревожных, радостных, счастливых и несчастных людей, которым ты не мешаешь, то есть совсем не нужен. Если захотелось курить - недалеко выход со стеклянными дверями-распашонками. Сначала двери внутренние, потом наружные, а между ними зимой кто-то дует из стены горячим воздухом. На улице стоят молчаливые люди и курят, глядя, как по Садовому кольцу проносятся автомобили. Конечно, случались и встречи. Вот эти, дорожные: наспех познакомились, наспех выгрузили друг другу камни из-за пазухи и расстались наспех, торопясь, не запомнив лица. Хотя одно из знакомств оказалось довольно продолжительным.
     Был, наверное, конец ноября, потому что шёл мокрый серый снег. Он прилипал к стенам домов и спинам людей, а потом сползал по ним вниз грязной кашицей. Ногами этот снег давился склизко, без хруста, как старая поганка. Я прикуривал, повернувшись к ветру спиной и пряча спичку в ладонях, когда услышал женский голос, обращённый явно во мне: "Парень, дай папироску - у тебя штаны в полоску." Конечно, в первую очередь я машинально посмотрел на свои штаны - полосок на них не было - а потом, снизу вверх, поднял взгляд и на шутницу. Она была без штанов вовсе. Сначала шли блестящие, будто лакированные, красные сапоги, потом чулки в ёлочку, потом очень-очень долго не начиналась юбка, а едва начавшись, тут же переходила в опять-таки лакированную красную куртку с рукавами чуть ниже локтя, надетую туго, как не по размеру. Выше пестрело лицо с большим красным ртом, всё венчал зонтик.
     Я, конечно, дал папироску. Вернее, две сигареты "Прима" - девушек было две. Вторая была одета примерно так же, но с упором не на красный, а на чёрный лак. Покурили, познакомились, разговорились. Аня и Оля. Работают здесь, на Курском, странно, что раньше не пересекались. Клиентов сегодня уже не будет, холодно, хорошо бы портвейну выпить. Слева от площади, там бетонный забор, чуть подальше. Портвейн - у таксистов. Я - к первой электричке. Или какой-нибудь другой. А мы утром спать заваливаемся.
     Дом, как дом - таких полно в подмосковных городах, да и в самой Москве, если заблудиться в глубине улиц. Двухэтажный, старый, сморщенный, с обвалившейся штукатуркой. Эти дома неприятны в хорошую, солнечную погоду, но ненастье им к лицу. Первый этаж, квартира как квартира, диван, стол, стулья, торшер, кривой столетник на подоконнике. Закусывали хлебом и сыром с дырками. Душу друг другу не изливали, видимо, знали, что знакомство продолжится. А может, оттого, что с мужчинами вне работы общаются редко. Всё стеснялись как будто.
     Года полтора общались, когда я был на Курском, а они - свободны. Пили портвейн ни о чём по ночам. Потом я уехал куда-то надолго, а вернувшись, уже не застал Ани с Олей. А потом я уехал опять, а потом изменилась Москва и Курский вокзал, многое изменилось. А может быть, изменился я. Хотя, думаю, люди не меняются - меняются живущие в них дома.
унутрь

Новый год (ч. 136)

 Так часто бывало, что встречи Нового года, как и все другие встречи и расставания, никак мною не планировались, оттого и случались яркими и непохожими, как и годы те.

... Руководство Сибирской партии "Геоминвод" вызвало меня аж 29 декабря 198... года в Читу из села Акша, почти с границы с Монголией, чтобы немедленно отправить в шестимесячную командировку в Центральную экспедицию, поближе к родным пенатам. Дабы освоил я там многомудрую технику и возвратился назад - зарабатывать лихие деньги и отбиваться от непременных при таком раскладе красавиц, ну, в общем, начальству виднее. Хоть меня особо и не спрашивали - я не возражал. В аэропорту выяснилось, что ближайшие билеты на Москву - в январе, не в самом начале, причём. Жизнь на базе никак нельзя назвать будничной, собирались там люди, умеющие либо работать, либо отдыхать - всё в масштабах изрядных. Нагулявшись за две ночи по славному городу Чите и оставшись почти целым, я обратился к начальнику партии с просьбой о помощи в скорейшей отправке будущего ценного специалиста к месту командировки, на что тов. Кузнецов, выпивавший, по слухам, исключительно с генералами, нажал на рычаги и надавил на кнопки, в результате чего в кассе Читинского аэропорта для меня нашёлся билет на 1 января в 02 часа местного времени.

   Прибыв в аэропорт перед самым Новым годом, я опечалился скудости антуража. В зале ожидания было гулко и почти безлюдно. В одном углу у батарей, прямо на полу, на телогрейках расположились трое бичей с потухшими глазами, в другом - непривычно тихая группа цыган, похожая на увядшую клумбу.  Телевизор под потолком то ли не работал, то ли его вообще не было - не помню. Я сел на деревянное кресло недалеко от прохода и пригорюнился - то тебе густо, то пусто, ну взял бы коньячку, встречал бы праздник, убивая время и выкатывая глаза: в Москву, в Москву! "Эй, паря, выпить хочешь?" - оторвал меня от самоуничтожения хриплый голос. У предлагавшего в руках была железная кружка, из-под неактивной улыбки блестели железные зубы.

   Бичи пили спирт, закусывая солёной черемшой. "За новый год" и "За удачу" пролетели быстро, потом народ опечалился. Не скажу, что в то время я зарабатывал много, но и тратить было некуда - а бичи всегда знают, где взять. И харчами разжились праздничными. К столу начал подтягиваться народ, и вот уже пожилая цыганка низким голосом заводит песню, и весь зал ожидания превращается в зыбкий корабль, плывущий среди метели на песенных волнах, то ухая в пропасть, то вздымаясь на гребень, и печалится о своей душе пропащей под песню бессарабских цыган и чалдон енисейский, и чудь беломорская, и пьянь рязанская, и хохол запорожский, и бичи читинские, и закипают слёзы в глазах, и горит в жилах спирт. Погрузили меня добрые люди в самолёт, не дали выкипеть до дна.

   ...Через сколько-то лет, в маленьком подмосковном городке, затерявшемся среди соснового леса, собирались друзья встретить Новый год - как положено, с гитарами, красивыми женщинами, добрым вином и умной беседой. А меня вдруг потянуло на речку. Взяв рыболовный ящик, кусок праздничной курицы для насадки, ледоруб от скуки и чекушку по традиции, я в восемь часов вечера похрупал по свежевыпавшему снегу прочь из города, радостно прощаясь до нового года со светящимися окнами домов. Правда, курицу я вскоре отдал собаке, которая растерянно брела по улице в поисках своего праздника. На речке было так тихо, что скрип шагов, запутавшись меж берегами, меня оглушал - и я решил далеко не уходить. Хотя ловить было не на что, я пробурил лунку - не зря же тащил ледоруб - вычерпал шумовкой ледяное крошево и увидел в воде звезду. Она была одна, очень яркая, прямо посередине лунки, а на небе их было множество, и я не мог понять - какая из них моя. Так я и сидел, разглядывая блестящее звёздное небо, куполом накрывшее речку, близкие - подать рукой - сгорбленные силуэты вётел по берегам, слабо искрящийся снег вокруг, круглый чёрный глаз воды со зрачком звезды передо мною и думал, как всегда в таких случаях, без единой мысли в голове, как вдруг - батюшки мои! - развёрзлось и загрохотало. Звуки хлопушек, криков, брызги салюта и шампанского долетали не только из ближайшего леса, но даже из города. Я выпил глоток, остальное вылил моей звезде - с Новым годом - и, с трудом разгибая сомлевшие ноги, побрёл к городу, к добрым беседам и умному вину.

   Крепко въелись в память такие вот две разные встречи Нового года. Всё то было, знаю, от безалаберности и безответственности, зато последние лет 15, после того, как некоторые друзья расселились в чужих краях, иные и вовсе покинули землю, да и сам стал не отзывчив как на подъём, так и на спуск - сложился у меня наконец добрый обычай встречи Нового года: поковыряв в тарелке и повертев рюмку, часов в 9 вечера я спокойно ложусь спать.

унутрь

Непраздничное (ч. 110)

Было это в 80-м или в 81-м году, в ноябре. Я учился в институте и не подозревал тогда, что любимой моей профессией окажется подметание улиц. Старшекурсники - двое ребят, двое девушек из турклуба - затеяли поход какой-то категории сложности и позвали меня. Я, всегда предпочитавший хождение ногами учению головой, с радостью согласился.

Брянская область. В первую ночь - мороз градусов 15. Палатка - брезентовая двушка, нас пятеро и мы очень стройные. Тёплые вещи - под себя, потом мы, раздетые, плотно прижатые друг к другу, и тёплые вещи - сверху. Называется это как-то романтично: "могила", что ли, или "гроб". Краёв у могилы два, оба холодные, опытные туристы - Андрей и Илья - там и располагались, моё место оказалось в середине, - вроде бы, это называется "бутерброд". Против такой конфигурации я не возражал, зато мне вменялось в обязанность утром вылезать из могилы первым и разжигать костёр. Это были не лучшие минуты похода.

Деревушки встречались редко и небольшие - десяток домов среди пожухлой травы, такой же немой. Старики в серых телогрейках на серых лавках у серых домов молча и равнодушно смотрели на нас, как на мираж, который пройдёт. Если удавалось разговорить какую-нибудь женщину, она сразу не верила, что мы проводим ночь в палатке в лесу, вслед за чем немедленно приглашала переночевать в дом. Ещё не верили, что мы из Москвы, - ну, из Красногорска, максимум - из Брянска. Москва глянцевой картинкой висела на стене и в ней не могло быть ничего всамделишного. И никто не понимал, зачем мы куда-то идём.

Поля на брянщине чередуются с лесами, иногда наоборот. Леса - сумрачные, с оврагами, буреломами, с дорогами, которые могут кончиться в самой чаще, не сверившись с картой. По краям леса - густой орешник, и опавшие орехи толстым слоем лежат под ним, вдавливаясь под ногами с лёгким скрипом в размякшую землю. Всю неделю стояла пасмурная погода, снег то падал, то таял, вместе с нашими чёрными следами.

Эта деревушка расположилась на пригорке - в высоком бурьяне прятались несколько домов, почти развалившихся. Из трубы самого крайнего криво, как-то боком, шёл жидкий дымок. Мы постучались. Вышла старушка - в валенках, телогрейке и вязаном платке. Из-под платка выбивались седые волосы, сморщенное коричневое лицо, бесцветные глаза - в какой-то дымке, так что не различить зрачков. Посмотрев на нас, старушка сказала: "Вам, наверное, памятник? Это там." - И показала рукой. Пришлось взять азимут по указанному направлению и идти. Какой памятник? Мы спускались с пригорка в глубокий овраг, начался лес, множество поваленных деревьев, - по одному из них мы перебрались через ручей, протекавший по дну оврага и стали подниматься наверх, обходя завалы и почему-то зная, что не собьёмся. Открылась поляна, небольшая, метров 40 в поперечнике: в середине её стоял бронзовый солдат и смотрел на нас. Роста он был метра 4, у его ног в два ряда лежали плиты с полустёршимися надписями. Мы разбрелись поодиночке, кто умел - закурил, остальные - так, во всех углах поляны глаза солдата находили каждого. Этот взгляд я помнил много лет, потом забыл. Как попал сюда он, без дорог, без тропинок даже?

Надо сказать, что все мы где-то были октябрятами, пионерами да комсомольцами. Кто пошустрее - и в партию сходил, ненадолго, как оказалось. И хоть святого у нас было совсем чуть-чуть, но существовали вещи, на которые нам было не наплевать - так, кажется, сказал один хороший человек.

Ночевали мы в ту ночь в доме у старушки. Разложили свою могилу прямо на полу, а она лежала на печке и рассказывала. Деревню сожгли, многих постреляли - потому что жители помогали партизанам. Потом кое-как отстроились, да мало кто воротился, а кто воротился - не смог здесь жить. Молодёжь - в город, старики поумирали. Осталась она, да ещё одна старушка через два дома, да та уже почти не ходит. Раньше приезжала автолавка, теперь - нет, видать, решили - не к кому, да и дороги стёрлись. Из соседних деревень иной раз чего привезут, к себе зовут, да кому она там нужна, у чужих людей? А здесь - могилы, здесь все свои.

Утром старушка провожала нас, стояла у порога, глядела вслед. Рукой не махала, устала, наверное...