Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

улыб

Объяснялка.

[Spoiler (click to open)]Ввиду появления некоторого количества новых читателей пишу очередную объяснялку. И мне не помешает - стал забывчив.


"Огню, цветку и камню, дворняге и грачу на треть себя обязан я, не мене. Покуда всем богам я за них не заплачу..." - полностью присоединяюсь к В.Ланцбергу. Этот журнал - попытка раздачи долгов, а больше и нечем. То, что в последнее время всё больше фальшивых монет, надеюсь, простится.

Немного о себе. Почти год как безработный, высшего образования не имею, ни одного иностранного языка путём не знаю. Хронически тощий, немолодой, русский, неженатый. Стандартный набор вредных привычек, к которым привык. Постоянно ношу бороду и ощущение оффсайда, лох по жизни. Эндемик, зовут Сергей, хотя редко.


С весны по осень ежедневно (за редким исключением) рассвет встречаю в лесу или на речке.
унутрь

ч. 217 - окончание.

[Spoiler (click to open)] Последней из храма уходила Мариванна, она же утром и приходила первой. Мариванна - гроза женщин в брюках, непокрытых и напомаженных, верный страж и ревнитель благочестия - в каждой церкви есть такие старушки. Сама она очень маленького роста, кругленькая, лицо, включая пухленькие щёчки, сплошь изрезано глубокими морщинами: ни дать, ни взять - добрая бабушка со старой зернистой фотографии. Но крепко сжатые до припухлости губы и полные укоризны тёмно синие глаза словно замораживали это лицо. Лишь когда Мариванна улыбалась - крайне редко - лицо приходило в согласие с самим собой, глаза чудесным образом становились светло-голубыми и прозрачными, как апрельское небо, а морщины обращались в солнечные лучики. Несть числа претерпевшим обиду от Мариванны.

Тогда (начало 90-х) многие повалили в церковь - мода. Старушки, поздние вдовы, юноши с талыми глазами. Высокоумные учёные, разночинцы и рабочие, потерявшие работу. Бандиты. Славянофилы и западники, люди света и тянущиеся к оному, коммунисты и демократы - бывшие и будущие. Градоначальники с лакеями, нищие, невесть откуда во множестве взявшиеся. Кришнаиты и адвентисты отирались поблизости. Последние - прирождённые миссионеры, твёрдо усвоившие, что реклама движет торговлю. Они звонили в квартиры, отлавливали на улице, в магазинах, неожиданно выскакивали из-за кустов в лесу и были очень убедительны. Если, уходя от них самыми тайными тропинками, вдруг оскользнулся или просто сбился с шага - догонят и непременно причинят добро. У адвентистов я был в самом их логове, за Окою. Подстриженные кустики и газончик, дорожки, всё ухожено, чисто, нигде ни окурка, ни бумажки - не на чем отдохнуть взгляду. Но библиотека у них такая, что там и жил бы, там бы и помер. Кришнаиты изловили меня посредством симпатичной и стройной молодой женщины с чёрной отметинкой на лбу, по её рекомендации ездил на их собрание в Москву. Что могу сказать: электричества не надо - так светло от голов, и сладости они готовить мастера. Но то ли из-за слабости зубов, то ли из-за давней симпатии к буддизму так и не пришлось мне узнать, была ли отметинка та естественной или нарисованной...

Сама сторожка - маленький деревянный домик о двух комнатах. Передняя выходит окном на церковный дворик, у окна стол и стул, у глухой стены справа - низенькая кушетка из плохо струганых досок, слева ещё окошко, сзади шкаф, больше места ни на что и нет. Задняя комната запирается на ключ. Там полки с книгами, а после Пасхи на полу стоят большие коробки с куличами и крашеными яйцами - всё это раздавали нуждающимся, ну и сами, конечно, ели. Когда я смотрю на это яичное разноцветье, вспоминается детство.

...Всю Великую неделю после Пасхи мы катали яйца во дворе. Выламывается с крыши кусок шифера в 2-3 волны и полметра длиною, одним концом ставится на кирпич. Яйцо кладётся в ложбинку и мчится вниз, набирая скорость, с грохотом приближающегося поезда, потом мягко катится по земле, поворачивая в сторону острого своего конца. Более округлые яйца катятся ровней и дольше, узконосые - резко берут вбок. Подталкивать яйцо нельзя, можно хитро расположить его в ложбинке: по центру, с краю, чуть боком - в общем, кто умеет катать яйца, поймёт. Яйца широко и пёстро раскатывались на чёрной земле под липами, когда кто-то заденет своим яйцом твоё - гони копеечку. Имея удачное яйцо и мастерство, можно было заработать на сливочное в стаканчике, с розочкой. Яйца, конечно, бились, битое катать нельзя, приходилось съедать тут же. Правила суровы, девчонок обычно не допускали - они плаксы. У каждого в наличии два, много - три яйца.

- Ба, дай яичко!

- Да где ж на тебя напасёшься-то, я что - несушка?

- Вон у тебя, на шкафу!

- То свячёные, не дело их по земле елозить!

- А-а-а!

- Ироды окаянные! На, не реви! Всю душу мою грехми обложили!

Яйца наши были всё больше луковой покраски: от светло-жёлтых до тёмно-коричневых. Попадались красные, крашеные свеклой, грязно-зелёные, тёртые сгоряча молодой апрельской крапивой, что уже появлялась под заборами, красили даже, кажется, синькой и ещё непонятно чем. Только у Генки со второго подъезда яйца разрисованы настоящей краской, акварелью. На них деревенская избушка, лес, речка с лугом, хорошо помню жёлтое поле и небо над ним - немудрёно, несколькими мазками, но сразу как-то узнаёшь и понимаешь. Отец Генки был учителем рисования. Сколько потом пришлось увидеть настоящих, профессиональных картин: колоски все вырисованы, один к одному, на небе облака-барашки, всё путём, а ни поля, ни неба нету...

Большинство книг, стоящих на полках - жития, тягуче-назидательные, как кисель, да поучения архипастырей, отличающиеся к тому же ещё и самолюбованием. Но были и богословские труды, и что-то по истории церкви, и даже определённой направленности художественная литература. В общем, на всю ночь было, что почитать. Если, конечно, найдётся время. Часто заходил Григорий, человек творческой профессии, с постоянно взъерошенными причёской и бородой, на выпивку слабый. Его интересовали старые проблемы практического характера: кто лучше - совестливый атеист или бессовестный христианин и каково пьянице в раю. Приходил Фёдор: строгий, подтянутый, немногословный даже в трезвости, выпив, замолкал совсем. На моих глазах Фёдор одновременно страстно возжаждал Бога и водки, с нуля по возрастающей - и через несколько лет погиб на пике. Приходили интеллигенты, со многими из которых по странному стечению обстоятельств я был тогда знаком, приносили с собой, иногда и закуску. Известно, что интеллигент больше наболтает, чем выпьет, начинали обычно с "божественного", но заканчивали, конечно, политикой. Получалось так: на кушетке спит творческий человек Григорий, в ногах у него напряжённый и молчаливый Фёдор, я подливаю в стаканы, в оставшемся пространстве мечется интеллигенция и страстно рассуждает о Ельцине, демократии и т. п. Когда не приходил никто, я выбирался на улицу, садился на лавочку, что стояла у сторожки и прислонялся спиной к тёплым доскам, пахнущим деревом и ладаном. Тогда из темноты появлялся большой чёрный кот. У него было разорванное ухо и на четверть от конца обломанный хвост, отчего хвост тот напоминал кочергу. Кот разевал рот, но ничего не говорил, наверное, просто хотел меня напугать: пасть у него была кроваво-алая с белыми острыми зубами, а глаза жёлтые, яркие и злые.

В четырёх углах ограды было по прожектору, они направлены внутрь, получалось, что церковь горела как свечка - на четыре луча. Летом в лучах танцевали различные букашки, иногда падали вниз, на землю, чуть отдыхали, взлетали и вновь пускались в пляс. Иногда по касательной к лучу сверкали чёрные молнии летучих мышей. Зимою, в мороз, в лучах искрились серебром мельчайшие кристаллики влаги или важно пролетали снежинки на пути из темноты в темноту. В ясные ночи конопушки звёзд усеивали небо над лесом, и мне всё казалось, что каждая дрожит от вселенского холода, темноты и одиночества. А когда ночное небо закрыто тучами, то за оградою - сплошная тьма, только пониже, где деревья, тьма на ощупь взгляда как будто глуховатая и шершавая, а выше - гладкая и пронзительная.
унутрь

ч. 217 - начало

Когда я работал сторожем

[Spoiler (click to open)]Церковный дворик был так плотно всунут в лес, что соснам приходилось прижиматься голыми коленями к ограде из чёрных квадратных прутьев. Один из дальних углов занимал занозистый дощатый сарай с хламом, другой - туалет, по бокам выкрашенный весёлой зелёной краской и с кружевной голубенькой крышей коньком - такого сувенирного вида, что хотелось любоваться им издали. В левом переднем углу у ограды стояла сторожка, в правом - заморское дерево, видом и запахом похожее на ёлку, но с иголками светлыми и неколкими. Посреди дворика располагалась церквушка изумительной архитектуры. Своим удлинённым телом она напоминала пассажирский автобус или раннехристианскую базилику, с двумя главками: малюсенькой над дырчатой колокольней - у входа и крупной, основательной луковицей над алтарной частью, а по бокам вдоль всего тела были приделаны пристройки со скатывающимися крышами, что придавало всему храму вид чудесной красной птицы с золотой головкой и раскинутыми коричневыми крылами, прикрывающими малых глупых птенцов. Как о вельми разумных о себе помышляющих.

Под колокольней находилась комнатка для чтецов и певчих, самые достойные из них и звонили - выбор был не за гласом трубным и не за начальственной волею, а за молвою доброй. Впрочем, попробовать мог любой, и я, бывало, держался за верёвочку, но в большем не преуспел, отчасти из-за робости пред громкими торжественными звуками. Колокольный звон я люблю издали, когда он доносится как будто из иного пространства или времени, заставляя лишь чуть дрожать туман над рекой. На Пасху звонили все, особенно старались детишки, причём их весёлый смех звучал пуще колоколов. Самих колоколов сперва было всего пять: большой, я бы сказал - пузатый, два средних - ни то, ни сё, и два маленьких - звонких и истерично заливистых. Близкий неискушённым блаженный дилетантизм длился до поры, пока отец настоятель не умыслил послать самого робкого, малорослого и послушного юношу-алтарника на курсы звонарей. В положенное время обучившийся явился подросшим, даже взматеревшим, с румянцем на щеках и прищуром профессионала. Вскарабкавшись на колокольню, сей, прости Господи, святой звезды колпак наперво заявил, что наличествующее количество колоколов оскорбляет его мастерство. После приобретения необходимого к удовлетворению отрока выяснилось, что для надлежащего сим управления верхних махательных конечностей, сколь много бы науки таковые в себе не заключали, недостаточно, и под руководством дипломированного специалиста на колокольне состряпали какие-то топталки для ног, нечто среднее по виду между стременами и лыжными креплениями из моего детства. Не окончивши соответствующих курсов, ничего не могу сказать о достигнутом в результате звоне, но в комнатке под колокольнею и даже на хорах, во время службы, во время оного слышны были не столь колокола, сколь громкий и ритмичный топот, очень напоминающий малороссийский танец гопак.

В бытность ту настоятельствовал о. Андрей, вторым священником служил о. Сергий, оба нестарые, лет под тридцать. Первый был низенек, но объёмен, второй - чрезмерно тощ, однако длинён. Бедный мой опыт различает резкое разделение среди знакомых священников на чрезмерно полных и худых при скромном наличии усреднённого телопостроения, причём полный с худым лучше уживаются в одном приходе, как бы дополняя друг друга. О. Сергий был черноволос, чернобров, чернобород, причём борода росла прямо из-под чёрных, с искрою, глаз, в общем, имел самый разбойничий вид - и очень строг и ревностен в служении. Его опасливо любили, чувствовалась в нём какая-то предельность, переходящая в потусторонность, что и пугало и привлекало одновременно. За грозным обликом, как часто бывает, пряталась добрая сочувствующая душа. Помню, как-то утром я открыл калитку о. Сергию, страшно страдая стыдною болезнью головы. Заметив это и даже угадав оного причину (что нетрудно было сделать по запаху), о. Сергий через малое время вынес мне из ризницы икону "Усекновение главы Иоанна Предтечи" - дабы я приложился ради исцеления. Прикладываться я не стал, оправдавшись недостоинством, сие же и испытывал, имея в мыслях иные лекарства.

О. Андрей, по настоятельству своему много крутившийся в миру, был умён, добродушен, но мало собою доволен. Хозяйственные заботы круто обтёсывают человека, он мало ранит окружающих своими острыми краями, но подчас сам страдает своей окатанностью. Если оставить гения с приготовлением супа - неизвестно, что за блюдо из них получится. У о. Андрея круглое курносое лицо, круглые задорные глазки - как у пацана, всегда готового к драке - но внутри глаз всегда живёт печаль, её называют то цыганскою, то еврейскою - не знаю, я такую видел в глазах у косули. Как-то сидели за столом в трапезной по случаю Рождества Христова, сейчас после праздничной службы. В первую очередь поднялся о. Андрей и попросил наполнить бокалы, что и было выполнено. Многие, наверное, знают, сколь тяжко подолгу сидеть с полною рюмкою в непосредственной близости у рта, выслушивая хитромудрую речь тостующего. "Нас было много детишек в семье. На Рождественский сочельник, к вечеру для самых маленьких накрывали отдельный праздничный столик - они не шли на ночную службу, а дожидались первой вечерней звезды, разговлялись и укладывались спать. Помню, как только солнце начинает клониться вниз, мы, малышня, то и дело выбегали на крыльцо и смотрели на небо; как-то ворвались в хату: "Звезда, звезда!", - а батюшка вышел, посмотрел: "Улетает ваша звезда!", - то самолёт был. Однажды небо совсем заволоклось тучами, уже стемнело, а звезды всё не было. Мы очень плакали, а матушка, усаживая нас за стол, успокаивала: "Звезда есть, только вы её не видите, вы, главное, верьте в неё, там, за тучами, всё равно верьте". И сейчас, уже не младенец, я в сочельник вечером, нет-нет, да взгляну на небо - как там моя звезда. Ну да ладно," - закончил о. Андрей, - "с Рождеством Христовым!"
унутрь

Прощёное воскресенье (ч. 155)

      13 марта утром потащился на речку - просить прощения. Всю ночь шёл снег - выпали осадки, по-ихнему. Кто придумал дурацкое слово "осадки" - оно напоминает денатурат, разведённый водой или то, что остаётся внутри тебя, когда притворяешься. Дождь слышится в самом слове, вот в этом внутреннем дрожании "ж", если дрожание слабое, вкрадчивое, тогда - дождик, а если сливается в сплошной гул - ливень. Слово "снег" - прохладное, очень лёгкое, но лёжкое, ведь снег может не только идти, как дождь, но ещё и лежать. Лежачий дождь сразу становится лужей, а снег долго остаётся снегом. Если лужа движется, то появляется новый звук, "р", тогда её называют ручьём или речкой. В самом снеге, в отличие от дождя, почти нет звука, звук появляется вместе с "в" во вьюге, но тому виною ветер, ещё звук снегу придают шаги - скрип или даже хруст. Поэтому снег никогда не бывает ливнем. Слово "притворяться" - робкое. Оно значит - прикрыться чем-то от любопытных глаз, скорее даже - от непонимающих, хотя от понимающих - тоже. Земля, уже было обнажённая, притворилась за ночь снегом, прикрыв чёрный осадок. Снег лежал на домах, тротуарах, скамейках, проводах, деревьях и кустах. Снег, сам неслышный, приносит в лес тишину. В поле, как грибы, торчат прошлогодние палки пижмы с шапками набекрень.
     А на речке льда нету - уплыл, и не у кого просить прощения. Солнце выпуталось из белого белья облаков и сразу залезло в воду. Вода мутная и вместо солнца отражает кривой обгорелый блин - последний блин Масленицы. Вдоль берега цепочка человеческих следов и рядом змеиный: кто-то тащил велосипед по глубокому снегу. "Настоящий рыболов", - решил я и пошёл завидовать, по-шпионски стараясь вступать след в след. Следы исчезали в густых зарослях низкорослого прибрежного ивняка, на снегу уныло лежал велосипед, не сумевший пробраться сквозь кусты. Он был похож на замёрзший скелет двухколёсного животного из той древности, где не были ещё открыты ноги. За кустами, у самой воды, сидел Громкий Юра. Сверху светило солнце, перед ним была река, справа удочка, а слева - початая бутылка. Окружённый так удачно, он был почти счастлив, не хватало малости - того, кому всё это можно высказать.
     Когда я шёл обратно, было совсем тепло. Снег истаивал на ветках, превращаясь в большие дрожащие капли. Синицы, жмурясь на солнце, распевали свою весеннюю - ту, что с припевом - песню. В лесу встречалось много людей и с собаками, и так: лица собак были добрыми и на них лежал снег.

[Spoiler (click to open)]








  Следуя традиции, но продолжая оставаться искренним, поздравляю tabtval с Днём рождения на страницах этого журнала, коего и был он инициатором. Звонкой струны Вам и доброго эха!

унутрь

Продолжение знакомства (ч. 124)

     Что-то умирает, что-то оживает - с поздней осени до Пасхи я пою в церковном хоре. Кому-то, может быть, это знакомо: коричневая темнота храма в жёлтых точках свечек и лампад, звуки со странной интонацией, как будто чужой для сознания, резкий и пряный запах ладана, и ты один напротив Бога, которого тебе не дано увидеть.
     В оправдание своё спешу сказать, что есть много чего другого, во что не верю - и всё же медленно живу - в коммунизм, например, капитализм, тем более в демократию. В светлое будущее и даже в справедливость. А вот с несправедливостью - другое дело: с детства знаю это чувство, когда Морис-мустангер страдает почём зря, бурлаки тянут баржу по Волге, тебя обвиняют, что стянул конфету со стола, а ты - не брал. Чувство стойкое - до счастливого конца в книге, до победы революции угнетённых, до того, как на столе вновь появятся конфеты, и ты возьмёшь и утолишь обиду, да только откуда-то сразу вылезет другое чувство - стыда, а уж если вскоре найдётся та, первая конфета, и тебя, невинно обиженного, будут ласкать и сладко одаривать, заглядывая в глаза, тогда-то заговорит и совесть - подруга стыда, но более стойкая и без покраснения щёк. Так вот мне совестно, что нет веры - как будто что-то взял без спросу, а отдать-то и нечем...

                                                                                                                               *  *  *

     Головную боль, даже похмельную, мог лечить только один человек, чудодейственным наложением рук. Мы его звали Паша-йог. Длинный и печальный, проездом через Москву в Шамбалу. Если бы я до встречи с ним (35 лет назад) прочёл книги о буддизме, то лишил бы себя волшебной сказки - его рассказов о карме, сансаре, реинкарнации и других чудесных вещах - это о вреде внеклассного чтения и раннего полового воспитания.
     Паша сошёлся ближе всех со мною - не только потому что я восторженнее всех его слушал, а он что-то нащупал что-то хорошее в моей ауре. Я рассказал ему одну историю о себе, которую мало кому поверял - из боязни насмешек. Насмешек я давно не боюсь, так что - вот:
     С детства летом я проводил на речке целые дни, а по-возможности, и ночи. Это случилось после 7 класса, в июне. Я прикормил одно место, довольно далеко от дома, поэтому, чтобы успеть до рассвета, выходить приходилось часов в 12. Дорога шла через лес, потом через поле. Летняя ночь между вечерней и утренней росой так темна, что, кажется, вся вымазана дёгтем, только пахнет полынью и солодом, а звёзды и узкая луна блестят сами по себе, ничего не освещая. Я приходил ещё в темноте, бросал прикормку и ложился на бок на прохладную траву, поджав ноги и положив сумку под голову. Сначала перед глазами были просто чёрное в жёлтую крапинку небо и серые травинки, потом откуда-то сверху опускалась стена тускло-молочного цвета, сперва прозрачная, потом она сгущалась, белела, уменьшалась и превращалась в лицо. Прямо перед моим лицом - человеческое лицо, похожее на театральную маску - затылка не было видно, совсем белое, с закрытыми, как у Гомера, глазами, но - моё! И я жду, что вот-вот откроются глаза, и это будет самое страшное. Но страшное не происходило, лицо исчезало, а я вновь разглядывал неподвижные травинки. Так продолжалось полторы недели - каждую ночь, и мне было жутко, и я не мог заставить себя не пойти на речку. Потом начались дожди, и всё прошло. Но не забылось.
     ... Паша-йог не смеялся над моим рассказом, но и ничего не объяснял, ссылаясь на то, что не готов, не достиг чего-то там. И ушёл в Тибет, напророчив мне напоследок, что я никогда не женюсь, а в конце жизни пойму что-то важное. Видимо, ещё не конец.
     А все сказки кончаются.