Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

унутрь

Прощёное воскресенье (ч. 155)

      13 марта утром потащился на речку - просить прощения. Всю ночь шёл снег - выпали осадки, по-ихнему. Кто придумал дурацкое слово "осадки" - оно напоминает денатурат, разведённый водой или то, что остаётся внутри тебя, когда притворяешься. Дождь слышится в самом слове, вот в этом внутреннем дрожании "ж", если дрожание слабое, вкрадчивое, тогда - дождик, а если сливается в сплошной гул - ливень. Слово "снег" - прохладное, очень лёгкое, но лёжкое, ведь снег может не только идти, как дождь, но ещё и лежать. Лежачий дождь сразу становится лужей, а снег долго остаётся снегом. Если лужа движется, то появляется новый звук, "р", тогда её называют ручьём или речкой. В самом снеге, в отличие от дождя, почти нет звука, звук появляется вместе с "в" во вьюге, но тому виною ветер, ещё звук снегу придают шаги - скрип или даже хруст. Поэтому снег никогда не бывает ливнем. Слово "притворяться" - робкое. Оно значит - прикрыться чем-то от любопытных глаз, скорее даже - от непонимающих, хотя от понимающих - тоже. Земля, уже было обнажённая, притворилась за ночь снегом, прикрыв чёрный осадок. Снег лежал на домах, тротуарах, скамейках, проводах, деревьях и кустах. Снег, сам неслышный, приносит в лес тишину. В поле, как грибы, торчат прошлогодние палки пижмы с шапками набекрень.
     А на речке льда нету - уплыл, и не у кого просить прощения. Солнце выпуталось из белого белья облаков и сразу залезло в воду. Вода мутная и вместо солнца отражает кривой обгорелый блин - последний блин Масленицы. Вдоль берега цепочка человеческих следов и рядом змеиный: кто-то тащил велосипед по глубокому снегу. "Настоящий рыболов", - решил я и пошёл завидовать, по-шпионски стараясь вступать след в след. Следы исчезали в густых зарослях низкорослого прибрежного ивняка, на снегу уныло лежал велосипед, не сумевший пробраться сквозь кусты. Он был похож на замёрзший скелет двухколёсного животного из той древности, где не были ещё открыты ноги. За кустами, у самой воды, сидел Громкий Юра. Сверху светило солнце, перед ним была река, справа удочка, а слева - початая бутылка. Окружённый так удачно, он был почти счастлив, не хватало малости - того, кому всё это можно высказать.
     Когда я шёл обратно, было совсем тепло. Снег истаивал на ветках, превращаясь в большие дрожащие капли. Синицы, жмурясь на солнце, распевали свою весеннюю - ту, что с припевом - песню. В лесу встречалось много людей и с собаками, и так: лица собак были добрыми и на них лежал снег.

[Spoiler (click to open)]








  Следуя традиции, но продолжая оставаться искренним, поздравляю tabtval с Днём рождения на страницах этого журнала, коего и был он инициатором. Звонкой струны Вам и доброго эха!

унутрь

ч. 131

   Нынешний декабрь скуп на солнце. Циклоны носятся над головой, как вспугнутые птицы, и не находят себе пристанища. Даже если небо чистое, в городе солнце трудно отыскать - к концу декабря оно неохотно поднимается над домами. И утром и вечером тёмен путь от дома до работы: силуэты людей на фоне ярких витрин, тусклый свет фонарей, запутавшийся в ветвях деревьев, фары автомобилей, бесстыдно, но мимолётно обшаривающие всё вокруг, горящие сами в себе окна. Чтобы увидеть белый свет, нужно ходить домой обедать. Чуть больше километра, минут 15-20.
     Выйдя из дома, зябну и нахохливаюсь от сырого ветра. Встречная девушка Лена строит глазки и стреляет сигарету -  значит, снова начинается праздник. Он продлится не больше недели. Дня через два Лена на ломких, нетвёрдых ногах будет кружить меж домов и просить уже денежку. Лукавые глазки превратятся в щёлочки, лицо заплывёт, округлится и сделается красно-жёлтым, далеко видимом в сумерках. Может быть, Лене даже удаётся освещать этим лицом свой зыбкий путь. К концу недели девушка Лена сильно пачкает внешность, и тогда для равновесия появляется юноша, под стать - как последний праздничный подарок. Они будут брести по улице, держась друг за друга, полностью отрешённые от мира, кичащегося своей устойчивостью среди надуманных им же забот. Потом Лена исчезнет и появится через несколько дней: в стираных до голубизны джинсах на спичечных ногах, дутой синей куртке и белой вязаной шапочке. Трезвой Лене лет 25, у неё опущенная голова и редко уловимый взгляд - беспокойный, печальный, ищущий потерянный праздник.
     Мой путь через множество магазинов, автостоянок и рынок. Магазины даже днём нагло мигают вывесками, автомобили курятся дымом - зимою он сочней и горше, как псина в мороз. Рынок модернизированный - тесная толпа белых, ещё не облупленных киосков с лупастыми витринами, в которой легко заблудиться. Из витрин жадно смотрят кучи овощей и фруктов, куски мяса, рыбы - живые, дохлые, солёные и замороженные, безголовые ощипанные птицы и запчасти к ним, колбасы, сыры, пирамиды консервов и батареи бутылок - кажется, они готовы меня сожрать, или хотя бы покусать. В стороне от киосков, ближе к дороге, сохранился раритет: длинный прилавок на две стороны, над ним - двускатная крыша. Ещё летом прилавок был завален мануфактурой, люди подходили, небрежно ковырялись руками в тряпье, по привычке удивляясь, что это всё можно купить. Сейчас, в ожидании сноса, прилавок пустой и грустный, только в самом конце его расположилась бабушка с книгами. На бабушке валенки, телогрейка и серая потёртая шаль застойного образца, среди книг - Серафимович, Алексей Толстой, Фадеев, Липатов, много ещё кого, из уже не нужных. Бабушка не продала ни одной книги, да и не для того она здесь - может быть, подойдёт кто, поинтересуется, заговорит. Если подойти, из-под прилавка немедленно вылезет маленькая чёрно-белая кошка и, зажмурив глаза, начнёт громко тереться о ноги.

унутрь

Прощёное воскресенье (ч. 100)

В попытке оттоптать свою хандру решил сходить на речку. Тепло: то ли была зима, то ли нет. Надувая щёки, готовишься к суровым испытаниям - а зима, видать, играла в поддавки, и теперь надо лезть под стол и кукарекать. А синицы будут сдержанно хихикать.

На краю леса пивной бар, "гадюшник" в просторечии. Здесь кисло-солёный запах в дружественной атмосфере посвящённых. Когда самые разные люди в спокойной обстановке делают одно дело - вполне естественна их обособленность от окружающих. Стенами и густо запотевшими окнами. И всё-таки некоторые берут на вынос и располагаются тут же, в лесу, прижимаясь спинами к тёплым соснам и подставляя добрые мятые лица бледному февральскому солнцу. Мне кажется, что они никогда не посчитают лес за энное количество пиломатериала.

...Казалось бы, нет ничего проще прощения. Но где-то в глубине царапает ощущение спектакля, с талантливыми постановочными эффектами или без...

Справа прозвучала барабанная дробь и полетела по всему лесу, легко отскакивая от деревьев. Вскоре послышался громкий крик, похожий одновременно на плач и на смех. Это чёрный дятел к концу зимы устал от одиночества и ищет пару. В пустом лесу всё звучит так тоскливо, что пара обязательно прилетит, хотя бы из сострадания. Хочется самому подойти и успокоить, но сейчас, в романтическом настроении, дятел близко к себе не подпустит, а вот осенью приходилось видеть его и в двух метрах. Ничего хорошего в этом нет - у желны взгляд злющий и запоминается надолго.

...А вот если кто-то не может простить сам себя, долго и безнадёжно не может? Скажете: гордыня, Он, мол, всех простит? Ну, ну...

На городском озере сидят рыболовы, рядом с ними - заинтересованные лыжники. Крепко сидящий на одном месте человек часто вызывает уважение и любопытство движущихся - есть в нём что-то, прислонившееся к вечности. Лыжники настоящие, с палками и лыжами. В прошлом году в начале лета в лесах и лугах появились люди с лыжными палками, но без лыж. Они, плавно перебирая ногами и палками, двигались, насколько я понимаю, в сторону здорового образа жизни, немного поначалу стесняясь недоуменных взглядов беспалочных прохожих. Если один палочник встречал другого, пусть и незнакомого, они останавливались и подолгу общались в дружественной атмосфере посвящённых. К осени палочников накопилось так много, что они стали позволять себе пренебрежительные взгляды в сторону беспалочных граждан.

...Что ж, Он, может быть, и простит, но как узнать, простили ли те, у кого не спрошено? Если их, например, уже нет? Или нет того, кто не смог простить себя?...

На перекате шумит и брызгает вода, облизывая камни и полусгнившие сваи. Немного успокоившись, вода уходит под лёд, как в темницу - в наказание за озорство. Пройдёт месяц и темница растает. Почему, откуда я это взял? Это память воды растопит лёд, или человеческая память?
унутрь

Нижний лес - лохи (ч.48)

Снова представление, да ещё с маскарадом. Каждый раз дед Семён встречает меня сатирическими сценками, кажущимися ему остроумными. То он подвешивает упавшие на землю шишки к еловым веткам и утверждает, что дереву это приятно, то считает ворон, созвав тех со всей округи и скармливая им в благодарность совершенно несъедобный конопляный жмых. Одуревшие вороны с остервенением глотают шелуху, громко проклиная за это соплеменниц, которые успели спрятаться и не прилетели. Теперь вот, пожалуйста - карты, пух и ещё Кикимору втравил...

...Пожалуй, только в нашу первую встречу я застал деда Семёна за полезным занятием: он сидел на корточках перед огромным муравейником и совал в него палец. "Здравствуй, милый человек, подходи, я дед Семён, а как тебя величать?", - сказал он, заметив меня, видимо, затылком. Я никогда не считал себя милым человеком, но твёрдо решил временно таковым прикинуться и не возражать, опасаясь, что иначе поведение нового знакомца может выйти за рамки мелкого членовредительства. Представившись и подойдя поближе, я как раз стал свидетелем вынимания пальца. Огромные рыжие муравьи не кусали деда Семёна! Они кружком собрались у свежепроделанного отверстия в своём жилище и недоуменно заглядывали внутрь. "Что-то у них случилось, беда какая-то," - объяснил дед, - "завтра с утра посмотрю, потому как нынче на ночь дождь будет," - и выпрямился. Роста он оказался среднего, очень тощ, с длинным лицом, прорезанным во все стороны морщинами. Лицо оттягивала вниз большая белая борода, а из-под роскошных бровей сверкали тёмно-зелёные глаза. Нос был не большой и не красный. Синяя рубаха в горох, телогрейка без рукавов и пуговиц, подвязанная толстой верёвкой, грязно-зелёные штаны-шаровары, на ногах обмотки в тон рубахе и лапти. У ног - корзинка, сплетённая из очень тонкого прута, с двумя отделениями: в одном два десятка молоденьких маслят, в другом - несколько огромных ноздреватым шляпок белых грибов в состоянии, близком к разложению...

...Я не спеша подошёл к картёжникам и поздоровался. Кикимора только наклонила голову, дед Семён пустил облако и пробормотал: "Добрый день!" Играли в дурачка. Имелся в виду, видимо, я, затея была, конечно, деда Семёна; я не обиделся, но начал болеть за Кикимору. И не зря. Кикимора отчаянно шульмовала и всё время выигрывала. Частично отмщённый, я решил принять участие в спектакле и тихо заметил:

- Дед Семён, а Кикимора жульничает!

- Как жульничает? Где? Не может быть!

- Да вот, в предыдущем отбое ты крылся пиковым тузом, он вышел, а теперь она им кроется!

- Причём тут предыдущий отбой? Туз есть - есть, вот он, и бьёт даму! Всё по правилам!

- Ну, так ты всегда будешь проигрывать!

- Я не проигрываю, а выигрываю. Мы играем в поддавки.

- Так зачем же она тогда?..

- Такая натура...

Кикимора только ниже склонила голову.