Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

унутрь

Дома. Типыч. (ч. 170 - окончание ч.ч. 166-169)

- ... предоставь мёртвым самим хоронить своих мертвецов.

- От кого?

( Из диалога )

   Серёга оказался дома и трезвый, он занимался любимым делом - ленился. В старом, но почти целом халате в красно-синюю полоску, тапочках, неровной бороде, с большим носом и удивлёнными глазами.

- Вид у тебя геройский, - сказал он, - не знаю, сочувствовать или завидовать.

Типыч подошёл к большому зеркалу, висящему в коридоре, и увидел аккуратный синяк под левым глазом и три параллельных царапины на правой щеке, похожие на флаг, что носят на лицах спортивные фанаты.

- Серёга, ты был у меня вчера вечером?

- Нет... к тебе бы пятак приложить и вообще - полечить, да нету у меня пятака, и вообще - тоже нету.

- Давай заначку поднимем, а?

Заначкою назывались пустые бутылки, во множестве валяющиеся у Серёги на балконе вперемешку с рыболовными снастями. Здесь же, на балконе, нашлись скатанные в мячик сумки-авоськи, когда-то придуманные для честных, но рассеянных людей. Тут выяснилось, что Серёге лень тащиться в магазин, и пятки у него потрескались. Пришлось стыдить.

- Как же ты рассказывал, что ездил по большим и далёким городам, лесам и болотам, и работал там сутками напролёт, думая о Родине - врал, что-ли?

- Нет. Не прокатит, Типыч, с болотами - давно дело было, я с тех пор стал лучше.

Обычно Серёга говорил правду, даже несколько. Вот только в школе у Типыча была учительница географии, молодая и некрасивая, тайно влюблённая в молодого музыканта и для компенсации чувств ставившая ему двойки. С тех пор Типыч ненавидел географию и вообще полагал реально существующим только свой город, ну, может быть, ещё Домбай.

- Хорошо, Серёга, но ты видишь: полная потеря баланса, две раны на лице и в душе пробоина - мне одному не дотащить столько бутылок, чтобы хватило денег на лекарство.

- Это другое дело, Типыч. Я пойду в халате.

- Почему?

- Лень переодеваться.

- Не прокатит. Ты не настолько стал лучше.

- Тогда... я штаны выходные постирал.

- Можешь пойти в трениках, в которых работаешь, я потерплю.

- Ладно, убойный аргумент: ты смотрел в зеркало? Мне надо хоть как-то соответствовать твоему виду? Треники в такой ситуации - это оскорбление. Пошли, Типыч, по дороге расскажешь о своих подвигах.
     На улице уже стемнело, но горели фонари. Кроме халата, на Серёге были тапочки без задников, не скрывавшие потресканные, но почти чистые пятки. Решили взять портвейн - напиток, не требовательный к закуске - и два плавленных сырка. Хорошо сидеть в кресле под уютным жёлтым торшером и заливать пробоины красно-синей бормотухой и доброй беседой!

- Так за что я в морду получил?

- Зависть.

- Да кому же придёт в голову мне завидовать?

- А всем, кто умеет. Сначала ты музыкант, девки любят, пацаны завидуют, в конце - пьянь подзаборная, пофигистская, черёмухой обсыпанная, с кузнечиком в голове и с закатом в целый час. И всё это ты, сам, ни конца того, ни начала из тебя уже не вынешь. А у кого этого нет, у того взамен - зависть, и чем больше нет, тем зависти больше, пустоту заполняет. - Серёга поудобнее устроился в кресле, отхлебнул  портвейна и мечтательно продолжал - А зависть, Типыч, движет прогрессом, а если прогресс остановить, то всему мирозданию конец, разрушится к чёртовой матери. Так что, считай, это тебе прогресс в глаз засветил, и по делу.

- Это ты Ленке будешь рассказывать за жизнь, мне бы поконкретней.

- Такой вариант. Пока эти ребята зарабатывают - встречаешь их жён на улице? Или ещё где-нибудь?

- Ты мне ещё мораль читать будешь?

- Отнюдь. В данном раскладе я аморален. И даже приветствовал бы в семье накопителей первоначального капитала рождение светловолосого раздолбая с дурными наклонностями. Иначе Типычи выродятся и прогресс уже не остановить.

- Спасибо! Ещё варианты есть?

- Мало тебе! Ударился глазом о куст!

- Ладно, а царапины?

- Тебя хотели наколоть на вилку, но ты увернулся.

- Ещё?

- Дамских рук дело. Любовь или ненависть. Любовь - в смысле страсть. Спина не болит?

- Нет, вроде. Кузнечик?

- Трещит?

- Ага. Хорошо так, как после пивнухи.

- Сможешь взять гитару и воспроизвести?

- Попробую... Да что ж у тебя гитара всегда расстроена?

- Ты же придёшь и настроишь.

- А почему не сам?

- Лень.

- Не пойдёт.

- Хорошо. Если я буду петь под настроенную гитару - обидно для музыки. Я же себя слышу.

- Извертелся весь.

Пока Типыч трещал кузнечиком, Серёга открыл вторую бутылку. Потом молча налил себе стакан и выпил.

- Типыч, ты же музыку сочинил. Ну, если хочешь, песню. Вот кто у тебя вчера был!

- Кто?

- Муза, Типыч, муза. Всё, забирай третью бутылку и проваливай, ждёт тебя, наверное, уже. А я эту допью, позавидую в одиночестве.

- Ты серьёзно?

- Ещё бы. Чеши, давай. Долго ждать не будет, к другому уйдёт. Презервативы есть?

Проводив Типыча, Серёга открыл окно: звучала ночь в исполнении соловьёв.

унутрь

Речка (ч.80 - окончание)

  Подходя к тому месту, где, по моим ожиданиям, должен был бы брать некрупный елец, я услышал голос Громкого Юры.

... Громкий Юра - мужик неопределённых лет, небольшого роста, чернявый и тощий, в расстёгнутой телогрейке или куртке - смотря по сезону. В грязных штанах и сапогах. С ранней весны и до поздней осени каждый выходной день он бредёт по берегу реки. В одной руке у него несколько удочек и большой подсачек, в другой пластиковый пакет. У Юры общительный характер, главное в рыбалке для него - поговорить. Говорит он подолгу и очень громко, предпочитая ненормативную лексику. Юра рассказывает - в каких местах был, куда направляется, как неудачно отловился, кто где сидит и какие у кого успехи. Он исключительно честен и никогда ничего не преувеличивает. Юра интересуется моим уловом - без тени зависти - и обстоятельно объясняет мне причины такого везения. Если собственных объяснений ему кажется мало, он вопрошает меня. От Юриного голоса умолкают птицы, да и рыбы предпочитают слушать его с безопасного расстояния. Благо, обычно Юра приходит порядочно после рассвета, но однажды он распугал тихое раннее утро, когда и кашлянуть казалось грешно. Когда от его голоса дождём осыпалась роса с кустов, я рассердился и сказал, что клюёт потому, мол, что у меня есть "елпень". И зря. Юра разболтал про елпень по всей речке, и хотя многие смеялись, сам он примерно месяц изводил меня допросами. Я держался стойко того факта, что, если елпень кому показать, он работать не будет. В конце концов расспросы закончились, но Юра заметно снизил накал общения со мной, как человеком скрытным и прижимистым. Юру на реке знают почти все, но настоящих товарищей у него немного. Если один из таких товарищей оказывался с хорошим уловом к подходу Юры, голос последнего переключался на повышенный уровень громкости. Во всяком случае, мне за сотню метров, да сквозь кусты - прекрасно слышно. Товарищ сначала робко лопочет что-то невразумительное, но быстро сдаётся, и Юра, взяв у него велосипед и добычу (обычно крупного леща), рулит в сторону города. Возвращается он удивительно быстро, без леща, но с бутылкой. В процессе всего последующего Юрин голос достигает самых пронзительных нот, и настоящие волны счастья катятся по воде ко мне. Я сворачиваю свой елпень и ухожу, сжигаемый чёрной завистью...

По всему поэтому и сегодня, заслышав издалека Юрин голос, я иду в сторону вдоль реки, пока вновь не наступает тишина. Будь я писателем - непременно написал бы рассказ про заколдованный город. В том городе каждый житель мог бы произносить слова, которые знает, только раз в день. Каждое слово - по разу. И как люди копались бы в словарях, и как придумывали бы новые слова, и как дорожили бы своей речью и слушали чужую. Иные выговаривались бы сразу, с утра, и потом мучительно молчали до завтра, другие бы темнили и потом, к вечеру, не знали бы, что и сказать. А если добавить реализма, то, конечно, оказалось бы, что слова в том городе и покупали бы и продавали. Те, что подлиннее, или без которых труднее всего обойтись, стоили бы подороже: килограмм свежей рыбы, например, - два определённых слова с предлогом. Может быть, кто-то отдавал бы и задарма... А самые богатые люди - потому что молчали всю жизнь - в свой последний, смертный час, говорили бы одно-единственное слово, стоившее всех остальных, выгодно проданных. И что это за слово - неизвестно, потому что город заколдованный.

Живцов я так и не поймал. Попались плотва с ладонь и голавлик - чуть поменьше. Для налима они крупноваты. Тучи висели неподвижно и так низко, что при желании можно было бы рукою проделать в них дырочку.  Начало темнеть. Темнота сперва стёрла границу между небом и землёй, затем - границу между противоположным крутым берегом и его отражением в воде. Потом темнота начала превращать ивовые кусты в чёрные размытые пятна - всё ближе и ближе. Я достал из рюкзака доску, настругал щепок и развёл костёр. Когда согреются онемевшие руки, я пойду домой. Странно... Годы идут; стремления и мечты, некогда владевшие всей душою, медленно, но неумолимо угасают. Иные исчезают и вовсе, лишь вспоминаясь порою с доброй печалью и улыбкой. Но вот этот зов - зов тихой речки, потаённого костра на берегу, пустынного поля, пахнущего летом - мёдом и прелью - осенью; леса, таинственного и такого родного в самой своей глубине - этот зов становится всё явственней. Как будто стихает шумный оркестр, весь, кроме скрипки, ведущей главную тему. И я ищу внутри себя истоки этого зова и не умею отыскать...