Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

унутрь

(no subject)

[Spoiler (click to open)] Давным-давно, во времена царя гороха, когда нам всем жилось плохо, некий научитель в чёрно-белом с пустыми бирюзовыми глазами поведал младым и восторженным школьную присказку о переходе количества в качество: вода-де, при изменении температуры становится паром ли, льдом. На что один из недовосторженных не преминул заметить: не надо ля-ля, лучше скажите, как качество воды поменять ЕЁ же количеством, а не чего-нибудь другого, занятого из пустого в порожнее переливанием. Став холодным, как лёд, научитель ответил: сам дурак.

С тех пор я беспрестанно разочаровывался в научителях, науках и очаровывался исключительно женщинами. Всего-ничего, лет 30 понадобилось на то, чтобы понять - с ними всё наоборот, тут качество переходит в количество. Субъективизм, конешно, но ведь именно он озаряет светлый путь добровольных заблуждений.

Ту же воду взять: посадить двух субъектов в тёплый летний день на завалинке, да под солнышком, одному оставить бочку воды, другому пригоршню и посмотреть, у кого вода окажется слаще.

Хорошего человека должно быть много. Но количество хорошего человека уменьшается с увеличением количества дербанящих его окружающих, от чего страдает и качество: хороший человек стремится притвориться нехорошим, спрятаться за углом, а то и вовсе истончиться в литературного героя.

Чем дальше, тем больше в мире тел, звуков и слов. Это порождения каменных городов, ненастоящие, мультяшные. Мультяшные слова, как пузыри, скапливаются под кожей тел и не дают просочится ничему другому - ни внутрь, ни наружу. Они склеиваются в гирлянды, называемые ложью, как лягушачья икра на поверхности пруда. Несчастные тела всасывают гирлянды, смакуют, выплёвывают, чтобы всосать новые, обслюнявленные и жирные. Бабушки пытаются сказать внучатам: "Выплюнь, кака!", но захлёбываются пузырями, получается "буль-буль". Пузыри удивительно хорошо вписываются в разнообразные экраны; в лягушачьих городах экранов больше, чем тел, и они полностью удалили из просмотра человеческие глаза.


__________________________________________________________________________________


Появились чечётки и чижи, и ещё кто-то невидимый, едва слышный и нежный.
улыб

Объяснялка.

[Spoiler (click to open)]Ввиду появления некоторого количества новых читателей пишу очередную объяснялку. И мне не помешает - стал забывчив.


"Огню, цветку и камню, дворняге и грачу на треть себя обязан я, не мене. Покуда всем богам я за них не заплачу..." - полностью присоединяюсь к В.Ланцбергу. Этот журнал - попытка раздачи долгов, а больше и нечем. То, что в последнее время всё больше фальшивых монет, надеюсь, простится.

Немного о себе. Почти год как безработный, высшего образования не имею, ни одного иностранного языка путём не знаю. Хронически тощий, немолодой, русский, неженатый. Стандартный набор вредных привычек, к которым привык. Постоянно ношу бороду и ощущение оффсайда, лох по жизни. Эндемик, зовут Сергей, хотя редко.


С весны по осень ежедневно (за редким исключением) рассвет встречаю в лесу или на речке.
унутрь

Лужа (ч. 233)

[Spoiler (click to open)] Рядом с остановкой маршрутки стояли несколько престарелых дубов, между ними - причудливых очертаний лужа, а во все стороны, до горизонта - вспаханные поля, разрезанные пополам дорогой с невысокими кустами по обочинам. Ливень кончился ещё накануне вечером, но земля и нынче с утра ещё густо парит, как грязное бельё, кипятящееся в кастрюле. Фёдор Иванович, бывший директор бывшей сельской школы, за недостатком бюджетных средств попавшей под оптимизацию, смотрел на дубы и думал, что они должны помнить постоялый двор, лет полтораста назад стоявший на этом месте.


...Фёдор сидел в тени под деревом, с трудов распутывая мысли, спекшиеся в горячий, липкий ком. От жары у него сильно болели ноги, хоть и повязанные под коричневыми в узкую полоску - дьяконскими - штанами разнокалиберными тряпочками, но всё равно распухшие и противно влажные. За всю весну не пролилось ни капли дождя, озимые было взошли, но скоро поникли, скрючились, мужики всё же посеяли рожь, понадеясь на Божью милость - как всегда, зря. Наступала беда, голод, Фёдор бежал из деревни с жалованьем в 2 рубля за два года, бросив амбарные книги, нерадивых учеников и кухарку Алёну.

Тогда, два года назад, всё было ясно - свобода, просвещение: все поехали, и Фёдор поехал. Он нанялся в поместье учётчиком - так его называл барин, Мирон Степаныч, высокий, худой, вечно смеющийся в седые вислые усы. Фёдор готов был к трудностям - готов преодолевать, что-то кому-то доказывать - но не к равнодушию и насмешкам. Крестьяне никак не желали учиться, ребятишки, из-под палки приходившие в школу - баню на усадьбе - были на редкость ленивы и бестолковы и всё норовили прогулять уроки. "Почему мне никто не сказал, что просвещение - это тяжкий труд, неволя? И выходит - для меня тоже? Кому нужна эта самая свобода, когда воли нет?"

Село жило тихо и размеренно, как заведённое и оживало лишь в праздники. Все пили, бабы пели весёлые песни, мужики по привычке дрались, калечили друг друга, потом бабы плакали и причитали, тоже нараспев и как будто по привычке. "За волю люди готовы быть и поругаемы, и биты, да вот и я готов, или пока ещё готов - пока не засосало, не заколосило или не высушило. Или уже засосало?" - Фёдор вспомнил колокольню, занозой торчащую в небе, кривые избы, глядящие друг на друга слепыми окошками, пылящих между ними тощих коров, беспомощные глаза стариков на завалинках, кухарку Алёну. Как она плясала в тот, первый вечер, дробя красными сапожками по дощатому полу, в цветастой шали, с чёрными, горячими глазами! Алёна была тёплой и мягкой. Как потом стала как будто пыльной, толстой, в платке, завязанном на темени узлом с торчащими в разные стороны уголками - как будто уродливая стрекоза на голове. Надоедливая. Алёна была родом откуда-то из Малороссии и называла его Хвёдором. "Почему нам не венчаться, Хвёдор"? - и смотрела куда-то вниз и вбок, в угол. Про венчание Фёдор не хотел и слышать - как все передовые люди своего времени, он был атеистом. "Бог устраивает им эту жизнь, чтобы потом в ней без Бога уже невозможно было прожить".


... Когда начался ливень, Фёдор Иванович спрятался на остановке, под серую бетонную крышу. Изнутри на ней копотью было крупно выведено: "BOSS". Сначала капли никак не могли намочить землю - они выбивали из неё фонтанчики пыли и скатывались в маленькие бурые шарики. Потом дождь пошёл стеной и ничего не стало видно, только в белом свете молний из темноты вдруг на мгновение возникали чёрные скелеты дубов и тут же снова по-разбойничьи прятались во мраке. Весь вечер, ночь и утро он просидел на остановке, пропустил несколько маршруток - почему-то немели ноги. В луже сначала были звёзды, потом синее небо и солнце. Больше никакого смысла в луже не было - она казалась ненужной, лишней. "Дождь напоил землю, на ней вырастут хлеб, трава, деревья, а бесполезная лужа всего-то лишь потопила десяток козявок, а теперь просто отражает небо, и его теперь больше, чем земли - ровно на одну лужу. Может быть, в лужу смотрится Бог", - думал Фёдор, - "может быть, ему необходимо увидеть внизу своё отображение."
унутрь

ч. 229. Содержит сцены курения табака!

[Spoiler (click to open)] Пока горит сигарета.



Первым дымом не затягиваешься - привычка с детства, когда прикуривали от спички: серный дым очень горький, горше, чем от сухих опавших листьев. Во втором классе, на большой перемене, выходили в заброшенный парк, что рядом со школой. В апреле парк чёрный, в нём растут старые, почему-то все уродливые липы. Земля под прошлогодней опавшей листвой тоже чёрная; мы собирали листья, растирали их в ладонях, заворачивали в кусок газеты, восторженно и мучительно курили. Кислая слюна, заполнявшая рот, пузырилась и никак вся не сплёвывалась. Из-за вкуса она казалась бурой. На уроке плевалась ручка. Если отвинтить у ручки попку, под ней окажется такая грязно-жёлтая соска. Когда нажимаешь на соску, ручка фиолетово пенится и плюётся из-под пера. Лучше, когда в чернильницу. Окунаешь в чернильницу перо и отпускаешь соску - ручка пьёт с утробным молчанием. Потом протираешь перо промокашкой (или рукой) и завинчиваешь ручке попку. Руки всегда в чернилах и пахнут как будто какими-то лекарствами, вроде тех порошков, что в завёрнутых конвертиками серых бумажках. Иногда ручка плюёт в тетрадь, будто бы нечаянно. Получается клякса, похожая на тучу. Туча всегда спит с открытой форточкой, а едва проснувшись, выжидательно смотрит на полнощёкую Мадонну, что висит на стене. Мадонна презрительно улыбается туче в форточку, та щерится в ответ. Она нарисована на календаре, который мне подарили много лет назад, в мой "счастливый" год. Счастливый год, оказывается, у каждого бывает раз в 12 лет, и цикла два Мадонна уж точно провисела. Пока я не выкинул её прошлой осенью во время ремонта. Просто у туч хорошая память. Я не поехал сегодня на речку, потому что вчера вечером вёл себя плохо и должен быть наказан. Думаю, что нужно иногда себя плохо вести, иначе смысл хорошего поведения потеряется, но мне от этого не легче. Но встал всё равно рано, чтобы успеть первым себя наказать, опередил всех, в том числе читающих это. Сплющенный окурок испустил последнее дыхание тоненькой синей струйкой, оно завилось в спираль и навсегда ввинтилось в пустоту.
унутрь

ч. 142

   Когда я учился в школе, то любил прогуливать уроки, долгое время не подозревая об этом. Это чувство росло и сжималось внутри, от невостребованности приобретая мстительный характер.
     Восьмой класс закончился круглым отличием и поведением, почти удовлетворяющим окружающих - учиться было легко , но как-то невесело. На экзамене по алгебре я, быстро выполнив задание, отнёс шпаргалку в туалет. Некоторые ребята потянули руки с желанием "выйти". Потом мне пришла записка с напоминанием, что существует ещё второй вариант. Повторно Татьяна Васильевна отпускала меня уже с некоторым напряжением. Вернувшись второй раз - с ещё большим облегчением - я с ужасом понял, что знаки, которые подаёт мне Нинка Кирпичёва со второго ряда, означают вовсе не то, что ей перерезают горло или хотя бы душат. Идти в женский туалет - это было бы действительно подвигом, на пути которого, впрочем, встала учительница, предупредившая, что третий мой уход состоится после звонка. То, что я вступил в спор, напирая на две бутылки лимонада, выпитые непосредственно перед экзаменом, всё равно не спасло мой авторитет в глазах отпетых одноклассниц - время было потеряно. Может быть, с тех самых пор я чувствую себя всегда перед женщинами виноватым, не только после знакомства, но и до. Многие беды из детства. Ведь также и умение быстро считать приносит только стыд, когда продавец облапошивает тебя в магазине - и не можешь даже глаза поднять, потому что по твоему простодырчатому взгляду он тут же поймёт, что ты - знаешь.
     В девятом классе прогуливали коллективно, компаниями, но это всё не то - как будто делишься своим потаённым с теми, у кого и своё есть, да ещё, как они считают, повкуснее. Весна тогда пришла ранняя, в марте уже закапало с крыш. Я сидел в классе и смотрел в окно: там были сосульки, потом верхушки сосен, а за ними - небо, белёсое, будто разбавленное молоком. Если в этом заоконном мире существует жизнь без формул, задачек, съездов партии, то почему бы ей не быть - главной, настоящей, ежесекундной жизнью, как для этих вот двух ворон... "...продолжает считать ворон, хотя я, со своей стороны, предлагаю ему подсчитать валентность азота!" - это уже мне. В классе смеялись. На следующий урок я не пошёл.
      И победило чувство. Когда потом, в середине мая, его прогнало другое - чувство ответственности - было уже поздно: та весна бесстыдно вписалась в закоулок памяти, для неё предназначенный. Я почти не ходил в школу, сначала - потому, что не хотел слушать, как ругают, потом - как ругают сильнее, а совсем потом стало всё равно. Сейчас бы я по-модному списал всё на особенности национального характера, но тогда из модного знал только брюки-клёш, длинные волосы, да ансамбль "Битлз". Просто я считал себя, наверное, плохим человеком, что избавляло от противного чувства жалости к себе, учителей тоже не было жалко, разве что - родителей. Но родителей всегда ведь жалко, я даже не могу представить себе людей, приносящим близким только радость - как они могут их потом жалеть? Вместо школы я ежедневно ходил в весну.
     Март был с грачами и ручьями. Грачи орали, как оглашенные, устраивали совместные пересуды, скандалили из-за малой веточки, хотя этих веточек был целый лес, роняли её и продолжали скандалить - не по злобе, а от избытка сил и весенней радости. Ручьи ежедневно меняли свой бег, одни умирали, другие рождались. Самые большие ручьи мне не по разуму: там плывут серьёзные корабли с большими голосами, запущенные такими же серьёзными и большими людьми. Но бывают такие маленькие, по которым проплывёт разве хвоинка, да и то будет застревать на поворотах или прилипать снизу к кружевной наледи. Чем меньше ручеёк, тем он светлее, правда, на самые маленькие можно невзначай наступить ногой - тогда образуется небольшое, сорок первого размера, но грозное и мутное море, стремящееся разрушить берега, в конце концов один берег разрушается и ручеёк бежит дальше по новой дорожке. Во всех ручьях скачет, отражаясь, солнце, а блики бегают, как белки, по сосновым стволам.
     Апрельские ручьи тёмные, мутные - они прорезают снег до самой земли и текут деловито, без искры. Наступает половодье - это когда долго сдерживаемое чувство заполняет всё до бульканья в горле, выносит из затхлых углов скопившийся мусор, гнёт кусты и выворачивает деревья, а нарочито хмурые дачники в трусах, с трудом нащупывая дно, бредут в холодной воде спасать своё имущество, в душе радуясь, как дети. В начале апреля обязательно случится такой жаркий день - хотя бы один - когда можно снять рубашку, сесть у песчаного берега на сумку с глупыми учебниками и увидеть, как поднимается вода. Желтовато-коричневая, с полоской пены по краю, она, как бы невзначай, лизнёт берег и тут же, что-то шепча про себя, отступит с невинным видом, даже как будто и впитается в потемневший песок, потом лизнёт ещё выше, достанет дырявый ледяной козырёк, хорошенько прополощет его и утопит, обточит со всех сторон крутой глиняный приступок, всё-таки обрушит - и он долго потом лежит на дне, разваливаясь и пуская круглые пузыри. Странные коричневые жуки, крепкие, но туповатые на вид, осторожно подходят к самой воде и чешут затылки, потом, умытые, тикают вверх по берегу, буксуя всеми шестью лапами. Откуда-то появляется весёлая жёлтая бабочка: покружив над головой и убедившись, что я не цветок, она беспечно, как будто даже кувыркаясь в воздухе, улетает к лесу, к апрельским полянам, где распускаются первоцветы.