Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

унутрь

Дома. Типыч. (ч. 168 - продолжение ч. 167)

   Идти к Юльке, не обретя баланса и с кузнечиком в голове не было никакого смысла.
                                                                    Юльки.
     Этой Юлькой владела творческая профессия журналиста, и на лице её лежало клеймо духовности. Вообще-то Типыч не жаловал женщин, умных сверх меры, поголовно считая их дурами; он не без оснований полагал, что вот это "сверх" без остатка тратится на няньканье с тем самым умом, что и приводит к указанному результату. Обладая внешностью весьма посредственной, а где-то даже и опосредованной, Юлька умудрялась не просто всюду таскать её с собою, а вот именно преподносить, что вынуждало Типыча в лучшие периоды баланса констатировать: " как будто свою ... с собою в сумке несёшь". Вообще его тактика общения с Юльками лучше подходила для быстрого перевода в партер, чем для последующего удержания. Нынешняя Юлька, не всегда справлявшаяся с собственной проницательностью, умудрилась в своё время разглядеть в Типыче отверженного парию, прячущего ранимую душу музыканта под напускной грубостью. Осознав оплошность, Юлька теперь тщетно ерошила опростоволосившийся интеллект в поисках наиболее безболезненного способа оставить парию под тем же забором, где нашла, но, вызванная на суд совести, сильно путалась в показаниях.
     Так что идти придётся к Вовке, потому что смута, вызванная ликёром, вот-вот грозила перейти в настоящее восстание, а у Вовки, кроме невыносимого характера, всегда была самогонка, настоянная на лечебных травах, по вонючести превосходивших исходный продукт.
                                                                     Вовка.
     Вовка относился к тем людям, которые знают всё обо всём и любого могут в этом убедить. Если кто-то в одиночестве прогуливался по лесу, небу, пустынному городу, а потом встретил попутчика, он непременно заметит, как человек загораживает мир. Деревья, облака и дома, представляющиеся одиночке большими и важными, на двоих уже как будто делятся. (Интересно, какие они вообще без людей?) Так вот Вовка не просто загораживал окружающее - он его утилизировал, он заключал собеседника в приплюснутую сферу, похожую на яйцо и прижаривал жертву огнём ретивых фраз. Обычно Вовка сидел дома, но если выходил на охоту, то в любой точке города можно было увидеть его яйцо с разболтанным и стухшим содержимым. Типыч выдержал три рюмки, в процессе которых мало того - выяснил, что Вовка вчера к нему не заходил, да ещё без удовольствия убедился, что тот остался самонадеянным болваном, о чём и сообщил радушному хозяину непосредственно после третьей. Тот почти не обиделся, потому что привык и смирился.
     Баланс явно приближался к норме, треск кузнечика звучал всё осмысленнее, но напала на Типыча тяжёлая икота, будто все Любки, Юльки и Вовки в мире, сговорившись между собой, сразу про него вспомнили. Типыч решил дойти до ближайшей пивнушки в расчёте встретить там доброго знакомого, которых у него было не счесть, ибо явственно чувствовал необходимость минимум в двух кружках пива. В больших столичных городах, зажравшихся и прагматичных, пивнушки носят названия, соответствующие содержанию: "Яма", "Гадюшник", "Рыгаловка"; в провинции же, утонувшей в мечтах и туманах, можно ещё встретить и "Космос", и "Сонечку", и даже "Дружбу". Типыч шёл как раз к "Космосу" по красивой аллее парка, утонувшей в благоухающей сирени, только благоухания того не чувствовал - всё перебивал бьющий изнутри запах самогона на мяте. У входа в "Космос" стоял Профессор и задумчиво смотрел вдаль.
                                                                    Профессор.
     Профессора звали Георгич, он натурально являлся доктором наук, носил бороду и очки и был настолько умным, что спокойно мог пить в одиночку. Утром, идя на работу, он обходил все точки, где продавали в разлив, тоже самое и после работы, но в обратном порядке. Когда вокруг люди, хоть ты с ними и не общаешься, то не страшно - страшно, когда один со своими мыслями. Мыслей очень много, переплёскивают, и порою хочется поделиться с людьми, но надо выбирать: какие люди какие мысли поймут. А Георгич не очень хорошо знал людей, потому что нечасто о них думал, хотя полагал обратное. Думая о себе не в пример больше, он и себя-то плохо знал. Георгич больше полагался на интуицию, ведь он действительно был большой учёный. С другими интуиция помогала не очень, с собою - вообще никак. Ещё Георгич трепетно относился к чувствам, вообще к эмоциям. Особенно он любил женщин и науку, а кого из них больше - неизвестно, так, что если положить их на разные чаши весов, то весы непременно бы сломались. С женщинами в последнее время происходили непонятные вещи, и происходили они в самом Георгиче, да и наука из светлой мечты превращалась потихоньку в зарабатывание денег, а то и в оправдание Георгичевой себестоимости, чему немало способствовала молодая учёная поросль, юркая и цепкая, как лианы. Вообще, Георгич был хорошим, добрым человеком, но со стороны понять это было непросто, а сам он с некоторых пор не считал честным прилагать усилия к убеждению в том окружающих, и только в одном слегка плутовал: относясь к своему старению, как к тайному, но одушевлённому сопернику, путал тому планы, по поводу и без поминая по имени.
- Георгич, ты у меня вчера не был? - спросил Типыч, мучительно икая и прикрывая рот.
- Нет.
- Тогда угости пивом.
- А скажи, Типыч, ты с моей женой спал?
- Нет.
- Я угощу тебя водкой, томатным соком и бутербродом с ветчиной!

унутрь

ч. 118

   Девятиклассница Брядищева лишилась невинности посредством ПиХ-25. Неподходящий ей по возрасту гаджет она тайно позаимствовала у старшей сестры. История, прямо скажем, не нова - молодёжь в поиске, но вышло так, что Брядищева от этого дела залетела... Мировая общественность заволновалась. Консервативные круги вновь завели свою волынку о необходимости строгого учёта компьютерных приложений, самые рьяные договорились до требования налаживания производства соответствующих резиновых изделий для ПиХов. Либералы, напротив, предлагают изъять (за соответствующее вознаграждение) у семьи Брядищевых плодотворный 25-й и пихать его во всех желающих шестнадцатилетних, дабы родилось новое поколение "морено", человек-компьютер, - вот тогда-то, мол, самый прогресс и наступит. С захватывающим интересом будем наблюдать, как данный прецедент скажется на результатах грядущих выборов в Мировой Парламент.

Комета Бижутерия страдала недостатком самосознания. Кое-как понимала, что она -  комета, потому что - как же иначе?, смутно чувствовала, что Бижутерия, потому что ярко и красиво блестела, пролетая сквозь звёздные скопления - и всего лишь. Ни смысла своего существования, ни цели она не сознавала... Откуда-то взялся Космический Клоп и присосался к Бижутерии. Он пил её долго, основательно, всю, без остатка, и по мере того, как комета переставала быть кометой, а становилась частью кого-то другого, всё явственней она понимала, что смыл-то и состоит в питании Клопа, а цель - поскорее долететь до какой-нибудь ещё кометы, или лучше - маленькой планеты, пока не сдох от голода.

У леди Бисс глаза не являлись существенной частью лица. Нос тоже терялся где-то в складках, главным был рот - длинный и живой, который двигал огромной нижней челюстью и разделял лицо надвое. "Булкократия," - говорила леди Бисс, - "зародилась ещё на заре цивилизации, но именно сейчас и уже, я уверена, навсегда, оказалась основным принципом устройства человеческого общества. Именно сейчас степень осознания того, что каждый являясь некой булкой, вместе с остальными, в силу свободного выбора, составляющий  всеобъемлющую Булку, которая, в свою очередь, имманентно принадлежит мировосприятию каждой отдельной булки как основной структурирующий элемент - и определяет готовность этого отдельного свободного б... индивидуума, вне зависимости от того, богат он или беден, болен или здоров, умён или глуп, зол или добр..."  "Мёртв или жив," - подсказали из зала.   "... мёртв или жив," - невозмутимо продолжила леди Бисс, - "войти в ряды будущего человечества. Ещё есть вопросы?" - спросила леди Бисс и половинки её лица воссоединились.

унутрь

Нижний лес - лохи (ч.50)

Из леса на пригорок языком высовывалась берёзовая рощица. В густой высокой траве редко торчали узловатые, искривлённые деревья с чёрными подпалинами у оснований стволов. Некоторые берёзы умерли, засохли - каждую весну здесь поджигают прошлогоднюю траву. Дед Семён стоял посреди рощицы и смотрел на тучу. Туча не планировалась, и дед Семён явно видел в её появлении козни недругов. Лес поблизости был жидковат: тощие сосны, перепутанные бузиною и бересклетом; до ближайшей нормальной ели - топать и топать, и я спросил деда Семёна, не появится ли вдруг здесь какая-никакая избушка. "Избушки в страшных местах вдруг не появляются", - ответил он, - "давай-ка лучше поищем зонтик." Зонтики удалось найти на пригорке, у самого края рощицы. Дед Семён выбрал самый большой гриб и принялся его выращивать. Тем временем туча уже отхватила полнеба и подкрадывалась к солнцу, она была чёрная, с фиолетовым отливом, и внутри неё кто-то тяжело ворочался с боку на бок. Зонтик вырос уродцем: с очень толстой, в обхват, ножкой, огромной, почти плоской шляпкой, но высотою всего чуть больше метра. Мы забрались под гриб, сели на траву и привалились к ноге, дед Семён справа, я - слева, спиною к лесу. Нога пахла полынью. Перед нами был цветущий луг, который упирался в неровную тёмно-зелёную ленту ивняка - там текла речка. Противоположный берег речки поднимался круто вверх: там виднелись леса, поля, перелески, снова леса... На самом верху, у горизонта, чуть сползая по лугу, расположилась деревня. Было хорошо видно, как стена дождя пожирает домик за домиком, вот она покатилась под горку и быстро достигла речки. Ивы зашумели, запричитали, стали низко кланяться - почему-то в разные стороны - но дождик и их проглотил и выбрался на луг. Когда первые тяжёлые капли застучали по зонтику, дед Семён показал рукою куда-то влево от меня и сказал: "А вот это - Кикимора."

Я повернул голову и увидел Кикимору. Она стояла в трёх метрах от нас, рядом с сухой берёзой, а по ней шёл дождь. У Кикиморы были длинные, ниже пояса, прямые зелёные волосы. Коричневый сарафан с широкими лямками, под сарафаном - белая рубаха с пуговицами до подбородка. Бурого цвета толстая вязаная кофта с длинными рукавами, чулки и красные деревянные ботинки-стукалки с круглыми тяжёлыми носами. Руки она держала не по швам, а немного как-бы вперёд; сквозь волосы можно было различить и лицо, слегка кошачье, курносое, с маленьким ртом и широко расставленными бледно-зелёными глазами. Глаза были печальны, - вообще, Кикимора была похожа на маленькую девочку, которую кто-то обидел, и она сейчас раздумывает: заплакать или нет. Я сумел сказать несколько букв и сделать неопределённый жест рукой, который Кикимора сумела правильно истолковать, потому что забралась под зонтик и встала между нами спиною к ноге. Чтобы не стоять согнувшись, она вросла ногами в землю, немного, примерно по колени.

Приятно созерцать катастрофы и катаклизмы из безопасного укрытия, особенно в хорошей компании. Дождь разошёлся вовсю. Дед Семён подогнул шляпку так, чтобы с неё стекало назад, и мы без помех разглядывали струи воды, накрепко связавшие небо и землю. Струи казались неподвижными , и непонятно было: снизу вверх или, наоборот, сверху вниз идёт дождь. На какое-то время пришла такая темнота, что только в блеске молний можно было видеть окружающую нас белую воду. С молнией приходил гром, ненадолго заглушавший шум дождя и заставлявший дрожать ножку нашего зонтика.

Наконец, всё начало стихать, дождь пошёл размеренными, очень крупными каплями, появился блестящий помятый луг и растрёпанные ивы. Я представил себе, как на речке сейчас прибывает, темнеет вода, грязные ручьи стекают с обрывистых глинистых берегов, собравшиеся под каждым лопухом жуки начинают шевелить усами, обсуждая происшествие, молодые водомерки выбегают из-под куста, и, напуганные своей смелостью, подпрыгнув, летят обратно, удивлённая лягушка, выбравшаяся на берег, забавно утирается лапой после каждой капли, попавшей ей на лицо...

"Кикимора говорит, что ты не сможешь жить на речке, речной народ тебя не любит," - сказал дед Семён.