Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

унутрь

Дома (ч. 213)

Казармы стояли в ряд, длинные, белые, как четыре брусочка пастилы, прикрытые от неба коричневой железной крышей. [Spoiler (click to open)]Небо сыпалось вниз то дождём, то снегом, казалось, кто-то наверху постоянно выжимал мокрую, посеревшую от времени тряпку. Перед казармами - асфальтовая дорога, за нею штаб и плац. Штаб обсажен ёлочками, по периметру плаца - фанерные щиты с нарисованными на них пучеглазыми военнослужащими, очень похожими на настоящих. Ещё из зданий есть: будка КПП, учебный корпус, гаражи, баня, столовая и клуб. В клубе раз в неделю показывали кино, рисовал художник Вова и занимался полковой оркестр. В оркестре я играл сначала на альте, потом на корнете, да что там говорю играл - дудел. За клубом большое озеро, вокруг озера, да и вообще вокруг всей части - сосновый лес. Белоруссия. Мне всегда везло на сосны.

Оркестр был нештатный, поэтому не очень отвлекал от службы. Служба - это подготовка к самому главному в жизни. Для этого физзарядка, политзанятия, стрельбы, собственно специальная подготовка и наряды. В случае самого главного мне с тремя такими же необходимо перетащить круглую железяку - довольно тяжёлую - с одного места на другое. И всё. Я пошёл в армию в 21 год, до этого успев повидать всякого.

Иногда небо выжимали полностью, и на несколько дней появлялось солнце. Вечером оно накалывалось на пики сосен, а утром появлялось с другой стороны, целое и невредимое. Ещё низкое, оно полностью впитывалось стволами, потом переходило на крыши и асфальт. При любой возможности я уходил к озеру или в лес. Летом в лесу жили комары и дятлы, зимою - только дятлы. Они перестукивались морзянкой, дезавуируя секретность месторасположения наших стратегических ракет, и мне за них было страшно. Озеро было тихим, мелким и безосновательно множило сущности, раздваивая взгляд: одна часть видела дно с вычурными водорослями, тогда как другая в том же месте - отражение неба и сосен.

Ни с кем я на службе не сошёлся, разве с художником Вовой. Несколько раз мы виделись потом, на гражданке, однажды на Арбате он бесплатно нарисовал мой портрет, получилось талантливо, потому что лучше, чем на самом деле. Но общие воспоминания были какими-то мятыми, а текущее Вовино восторженное отношение к модной в ту пору перестройке-демократии я не разделял. Как-то разошлись. А за полгода до конца службы в меня неожиданно влюбилась связистка, невысокая, нестройная, с большими карими глазами. Люда её звали, а может быть, Лиза. Всегда я мечтал о скоротечных, ни к чему не обязывающих романах при свечах, а в жизни случалось так, что в меня влюблялись хоть и редко, но горько и непродуманно, тяготясь аксессуарами, самим чувством, да порой и мною. Иногда я отвечал тем же. После демобилизации мне долго снились рассветные позолоченные сосны, озеро, перестук дятлов и что меня снова забирают в армию.
унутрь

Дома (ч. 198 - окончание ч. 196)

- Этот отряд - один из лучших, передовики и ударники. Ты там всему научишься, - сказали мне в конторе Центральной экспедиции.
[Spoiler (click to open)]
Каждая передовая буровая пьёт по-своему, не знаю, как остальные. К моему приезду в город Н., Н-ского района Н-ской области, в самой что ни на есть Центральной России, ударники пропили почти всё, включая цемент, обсадные трубы и даже хозяйственный вагончик - и перешли уже на свои, кровные. В почёте был напиток производства окрестных сёл, необыкновенно мутный и запашистый. Руководство осуществлял бурильщик Борис, человек-скважина.

Ему было за 50. По малолетке Борю сняли с шухера не те, кто ставил, но вместо нар он попал на буровую, в Коми АССР. Трудовое воспитание - хоть и замыленный постоянным применением, но всёж-таки сложный, малоизученный процесс, способный увлечь человека на всю жизнь. Боря безнадёжно прилип к буровым, так и не обзавёлся семьёй, хотя женщин любил , и помногу в своих рассказах. Намёки начальства по поводу пенсии, которую уже заслужил (стаж, северные...), терпеть не мог и на медкомиссии - когда врачи хмуро указывали ему на шаткую, неверную походку после вращения в пыточном кресле-центрифуге - матерился столь мастерски и вдохновенно, что верные последователи Гиппократа вынуждены были выносить вердикт "годен" по совокупности обстоятельств. Был он тощ, высок и жилист; лыс вдоль всей головы, лишь за ушами и на висках топорщились кустики волос цвета горькой полыни. Чёрные, жгучие глаза, чуть неполный набор золотых зубов. В общаге над койкою Бориса висела газетная вырезка с фотографией - то задолго до меня в передовую бригаду приехали журналисты "Н-ской Правды", загнали Борю на мачту, заставили приставить ладонь козырьком к каске, юно и задорно смотреть в будущее. По памяти он сделал лицо, которого в своё время очень боялась сыктывкарская шпана, с тем в будущее и вошёл.

В общагу с буровой я любил ходить один. Это был обыкновенный дом - два подъезда, три этажа - из светлого силикатного кирпича. Он стоял посреди огромного пустыря, один-одинёшенек, словно какой великан уронил коробочку, да так и оставил лежать в сугробе. К дому вела единственная тропинка, на которой двум встречным никак не разойтись. Я с радостью всем уступал и проваливался - мне нравилось потом перед дверью веником отряхивать с себя пахнущий детством снег. Вечером в окнах зажигались огни, а когда совсем темнело, то сам дом исчезал и оставались только светящиеся окна: издалека казалось, что прорезаны квадратные дырки в чёрной занавеси, за которой спрятано жёлтое предзакатное солнце. Перед подъездом стояла лавочка, на ней сидел сугроб, похожий на шляпку гриба. Дверь в подъезд двустворчатая, но открывалась лишь одна, правая створка, с бросающими в дрожь стонами - будто болячку с локтя отдираешь. Над дверью - арестованная лампочка за решёткой из сплетённой проволоки.

Странно, я не помню никого из жильцов дома, кроме наших ребят, - занесло метелью. Войдя в квартиру, слышу голос: "Ноги вытирай!" В каждой бригаде найдётся человек, любящий порядок. Чтобы стряхивали в пепельницу, мыли руки до и после, по утрам застилали кровать. Это Дима. Он маленький, щуплый, не очень умный и любит поучать. За недостатком отвлечённых знаний источником для поучений является собственный жизненный опыт, мало пригодный для чего-либо другого. Дима обременён многочисленной семьёй, постоянно копит деньги на холодильник, телевизор, дачу, машину и т. д., поэтому пьёт на халяву. Выпив лишнего, Дима чаще всего становится слезливо-сентиментальным, но иногда и обидчиво-занозистым, успокаивать в этом случае приходится всем миром.

И в каждой бригаде найдётся тот, кто нальёт тебе, пришедшему с мороза, мутной жидкости в стакан и отломит краюху хлеба: "Ну, давай!" Это Володя. Он забирает у меня сумку с продуктами и готовит ужин. Я сажусь на кухне на табуретку и наблюдаю за ним, медленно смакуя внутри горькую теплоту и усталость. Володя всё делает задумчиво, как будто в полусне. Он - полная противоположность Бори и Димы, да и меня - всех, получается. Широк, крепок, основателен, как-то очень удобен. Светлые волосы, голубые глаза, на щеках - что потом станет очень модным - ещё не борода, уже не щетина, а мягкая поросль, сквозь которую проступает здоровый румянец. Свою дозу Володя знает всегда, а ещё перед сном обязательно выпивает полстакана мёда, а по утрам - стакан сметаны. Иногда, выпив, берёт гитару и исполняет что-нибудь вроде "В горнице моей светло...", глаза его тогда становятся маслянистыми, будто в них проступает тот мёд со сметаною. Голос у него чистый, бархатный и тоже немного масляный. Володя - исключительный бабник, но его интересы тут никак не пересекаются с Бориными. Борин контингент: поварихи, медсёстры, технички - младший, в общем, обслуживающий персонал. Сфера деятельности Володи - исключительно красивые, интеллигентные, тонко чувствующие женщины в возрасте смятений и исканий - от 20-то, то есть, и до 50-ти.

... Мясо на сковородке шкворчит и пахнет, на запах подтягиваются Боря и Дима. Наливается. Тепло, уютно, жёлто... Сизая туча из сигаретного дыма, нахмурившаяся было над головами, заваливается набок от Бориного анекдота. В квартире две комнаты, в каждой по четыре кровати. В одной комнате спят Володя с Димой, в другой - я с Борей. Остальные кровати для другой смены. Перед сном Боря рассказывает истории из жизни, если может говорить. Если нет - храпит, как перфоратор, если я в состоянии услышать. В апреле, когда сугробы вокруг общаги сменились липкой жидкой грязью, я поехал в районный центр Н., маленький двухэтажный городок, состоящий преимущественно из луж и неба. Нашёл там военкомат, поговорил с капитаном - нормальным, незацепистым мужиком. "Твой возраст давно отслужил, а ты только собрался!" - сказал он, - "понимаешь, командировочного мы забрать не имеем права, а вообще..., подумаем, что можно сделать." Через неделю я простился с любимыми и любящими и вновь отправился в Н. Постригся наголо в единственной в городе парикмахерской, побродил по улицам, с отвращением разглядывая своё отражение в лужах, купил портвейна, колбасы и хлеба и вечером пошёл в военкомат: ночевать мне было негде. Исподтишка проследил в окошко за ночью; под утро со всех сторон к военкомату стали подтягиваться шумные компании с песнями и рыданиями - так нормальных людей провожают в армию.
унутрь

Дома (ч. 152)

     Первый дом был о трёх этажах и четырёх подъездах, с бледно-жёлтым плоским лицом, ущерблённым пятнами - там, где обвалилась штукатурка. Эти пятна почему-то не старили его, а придавали военный, залихватский вид. Когда дом отремонтировали и покрасили в голубой цвет, он не спасовал и вскоре посбрасывал новую штукатурку в тех же местах - старые боевые раны не заживали. На голубом фоне рожицы, нарисованные мелом почти под каждым окном, смотрелись веселее. Все портреты были похожи друг на друга, поэтому под каждым писалось имя, а иногда и краткая характеристика, чтобы не перепутать. Сами портретисты не подписывались, однако опытные искусствоведы легко вычисляли их по индивидуальной манере письма и заставляли смывать творчество. Но истинный художник всегда понимает, насколько прототипу приходится трудно без заслуженных им кусочков славы, и рожицы появлялись вновь. Надписи вроде: "Олег + Лена..." по собственной инициативе смывал уже один из сослагаемых, красный, как рак. Те слова, что позже стало принято писать на вертикальных плоскостях и в литературных произведениях, мы, конечно, знали и даже применяли при решении бытовых неурядиц - в письменном виде не употреблялись, как я понимаю, из-за неизбежной в этом случае потери присущим им таинственности и романтизма.
     Перед домом вереницей стояли тополя. Тот, что перед нашим окном, рос не вертикально, а под острым углом к земле, и ветки его торчали не вверх, а в стороны, как будто на бегу кто-то подставил ему подножку, он всплеснул руками - да так и застыл в падении. Тополя летом покрывались такими клейкими, пахнущими сиропом листьями, что хотелось их облизать, как и поступали мухи, после чего прилипали и натужно гудели, то ли от страха, то ли от сладострастия. Тополиный пух был похож на тёплый снег. Каждую весну ветви тополей обрезали по самый ствол, и они какое-то время торчали уродливыми культяпками, похожие на дядю Мишу с первого подъезда. Напротив 1 и 2 подъезда, за тополями, были густые заросли жёлтой акации. Цветы, похожие на причудливые уши, мы поедали - они сладкие - но не все. Оставшиеся превращались в стручки, в которые, если опять-таки съесть находящиеся внутри зёрнышки, можно дудеть. Звук из одних получался густым, как у паровоза, из других - писклявым. У меня не получалось ничего, хотя и цветы, и зёрнышки я ел, как и все. И ещё не получалось свистеть - ни с пальцами, ни без, и даже плюнуть на это сквозь зубы далеко и метко - тоже не получалось!
     У дяди Миши не было ни рук, ни ног. Он сидел у окна и смотрел на улицу. Завидев на улице мужиков, дядя Миша делал вращательные движения головой, а когда она уставала - глазами. Иногда мужики заходили к дяде Мише, сажали его в детскую коляску и везли с собою "под липки". Лип было четыре, они росли квадратом, ствол у каждой был полтора метра в диаметре. Под ними был вкопан стол с двумя скамейками по бокам, за столом мужики громко играли в домино и тихо выпивали. В домино дядя Миша играть не мог, самостоятельно выпивать - тоже, но очень любил. Во время игры мужики говорили о рыбалке, работе и о жизни. Когда мужики не играли в домино или не выпивали, то обычно молчали.

  А бабушки могли разговаривать и так. Между тополями стояли лавочки, бабушки сидели на них и лузгали семечки, под ногами у них бродили голуби и, наклонив головы набок, внимательно слушали. В холодную погоду бабушки были в одинаковых серых вязаных шалях, в тёплую - в платках. Большинство платков были в горошек разной расцветки, но иногда встречались и в цветочек. Бабушки на лавочках не выпивали и поэтому не говорили о жизни, всё больше о нынешнем, обыденном - кто, куда, зачем, да и разговору этому никакого значения не придавалось. Жизнь сама по себе накапливалась в глубине глаз, скручивалась в морщинах - так туго, что и не выговорить никакими словами...

унутрь

Непраздничное (ч. 110)

Было это в 80-м или в 81-м году, в ноябре. Я учился в институте и не подозревал тогда, что любимой моей профессией окажется подметание улиц. Старшекурсники - двое ребят, двое девушек из турклуба - затеяли поход какой-то категории сложности и позвали меня. Я, всегда предпочитавший хождение ногами учению головой, с радостью согласился.

Брянская область. В первую ночь - мороз градусов 15. Палатка - брезентовая двушка, нас пятеро и мы очень стройные. Тёплые вещи - под себя, потом мы, раздетые, плотно прижатые друг к другу, и тёплые вещи - сверху. Называется это как-то романтично: "могила", что ли, или "гроб". Краёв у могилы два, оба холодные, опытные туристы - Андрей и Илья - там и располагались, моё место оказалось в середине, - вроде бы, это называется "бутерброд". Против такой конфигурации я не возражал, зато мне вменялось в обязанность утром вылезать из могилы первым и разжигать костёр. Это были не лучшие минуты похода.

Деревушки встречались редко и небольшие - десяток домов среди пожухлой травы, такой же немой. Старики в серых телогрейках на серых лавках у серых домов молча и равнодушно смотрели на нас, как на мираж, который пройдёт. Если удавалось разговорить какую-нибудь женщину, она сразу не верила, что мы проводим ночь в палатке в лесу, вслед за чем немедленно приглашала переночевать в дом. Ещё не верили, что мы из Москвы, - ну, из Красногорска, максимум - из Брянска. Москва глянцевой картинкой висела на стене и в ней не могло быть ничего всамделишного. И никто не понимал, зачем мы куда-то идём.

Поля на брянщине чередуются с лесами, иногда наоборот. Леса - сумрачные, с оврагами, буреломами, с дорогами, которые могут кончиться в самой чаще, не сверившись с картой. По краям леса - густой орешник, и опавшие орехи толстым слоем лежат под ним, вдавливаясь под ногами с лёгким скрипом в размякшую землю. Всю неделю стояла пасмурная погода, снег то падал, то таял, вместе с нашими чёрными следами.

Эта деревушка расположилась на пригорке - в высоком бурьяне прятались несколько домов, почти развалившихся. Из трубы самого крайнего криво, как-то боком, шёл жидкий дымок. Мы постучались. Вышла старушка - в валенках, телогрейке и вязаном платке. Из-под платка выбивались седые волосы, сморщенное коричневое лицо, бесцветные глаза - в какой-то дымке, так что не различить зрачков. Посмотрев на нас, старушка сказала: "Вам, наверное, памятник? Это там." - И показала рукой. Пришлось взять азимут по указанному направлению и идти. Какой памятник? Мы спускались с пригорка в глубокий овраг, начался лес, множество поваленных деревьев, - по одному из них мы перебрались через ручей, протекавший по дну оврага и стали подниматься наверх, обходя завалы и почему-то зная, что не собьёмся. Открылась поляна, небольшая, метров 40 в поперечнике: в середине её стоял бронзовый солдат и смотрел на нас. Роста он был метра 4, у его ног в два ряда лежали плиты с полустёршимися надписями. Мы разбрелись поодиночке, кто умел - закурил, остальные - так, во всех углах поляны глаза солдата находили каждого. Этот взгляд я помнил много лет, потом забыл. Как попал сюда он, без дорог, без тропинок даже?

Надо сказать, что все мы где-то были октябрятами, пионерами да комсомольцами. Кто пошустрее - и в партию сходил, ненадолго, как оказалось. И хоть святого у нас было совсем чуть-чуть, но существовали вещи, на которые нам было не наплевать - так, кажется, сказал один хороший человек.

Ночевали мы в ту ночь в доме у старушки. Разложили свою могилу прямо на полу, а она лежала на печке и рассказывала. Деревню сожгли, многих постреляли - потому что жители помогали партизанам. Потом кое-как отстроились, да мало кто воротился, а кто воротился - не смог здесь жить. Молодёжь - в город, старики поумирали. Осталась она, да ещё одна старушка через два дома, да та уже почти не ходит. Раньше приезжала автолавка, теперь - нет, видать, решили - не к кому, да и дороги стёрлись. Из соседних деревень иной раз чего привезут, к себе зовут, да кому она там нужна, у чужих людей? А здесь - могилы, здесь все свои.

Утром старушка провожала нас, стояла у порога, глядела вслед. Рукой не махала, устала, наверное...

улыб

Поздравление с Днём рождения (ч.104)

...найти большое пустынное поле и перенести туда все воюющие армии, большие и малые сражающиеся коллективы, а также разнокалиберных вождей, политиков и политиканов, маркитантов, интендантов, каптенармусов, разной силы толкателей своих и чужих идей, всех, делом, словом и помышлением споспешествующих славному ратному делу власти ли ради, славы, денег или "самовыражению" и иже сними, что в зрительном зале

                                                                                                                          на то малое время, которого хватило бы поздравить, а то и выпить рюмку-другую за здоровье (ибо что ещё за него можно сделать?), и пожелать, и просто порадоваться в наступившей вдруг тишине одной лишь ей присущему чистому звуку - в некотором, возможно, отдалении, во избежание передислокации в полевые условия. :)